Сергей Диковинный – Иван-дурак и его гектары (страница 5)

Его усадили в машину. Внутри было просторно, пахло кожей и дорогим парфюмом. Иван поёрзал на сиденье:

— Мягко. Как перина у тёти Нюры. Только у тёти Нюры — перина из пуха. А тут — из чего? Из кожи? А кожа-то чья? Наверное, коровья. Бедные коровы. Хотя, коровы — они для этого и живут. Чтобы людям на сиденья и на котлеты. У нас вон, в Мухосранске, у Петровича корова есть. Зоя. Она хорошая. Мы с ней дружим. Она меня знает. Когда я мимо прохожу — она мычит. Как здоровается. А если я ей хлебушка дам — она вообще радуется. Прыгает. Как собака. Только большая.

Машина поехала. Иван смотрел в окно и удивлялся московским улицам, высоткам, пробкам, людям, которые бежали по тротуарам — кто-то с кофе, кто-то с телефонами. Все торопились.

— И чего они бегут? — спросил Иван у серьёзного человека. — Они что, опаздывают? Или за ними кто-то гонится? У нас в Мухосранске никто не бегает. Только если за автобусом. А так — все ходят спокойно. Потому что торопиться некуда. Всё своё рядом. И магазин, и клуб, и сельмаг. Вот и ходим не спеша. Красота.

Через сорок минут машина остановилась у большого здания с колоннами. Иван присвистнул:

— Ну и дворец. А чего тут все в костюмах бегают? Как на бирже, что ли? У нас в Мухосранске так никто не бегает. Только если тётя Зина увидит, что Петрович у неё огурцы берёт без спроса. Вот тогда она бегает. И кричит. А тут — вон, все в костюмах. Наверное, важные. Или боятся опоздать на обед.

Ивана провели по длинным коридорам — с мраморными полами, высокими потолками, картинами на стенах. Иван шёл и разглядывал картины:

— Это что, Ленин? А я думал, его уже убрали. А он всё висит. Красивый дядька. Лысый. Только задумчивый. Наверное, думал о чём-то важном. О революции, наверное. А я вот о чём думаю? О том, чтобы огурцы не пересолить. Вот у меня проблема. А у него — революция. У каждого своё.

Его привели в кабинет — просторный, с длинным столом, за которым сидели несколько серьёзных людей. Все — в костюмах, с галстуками, с озабоченными лицами. Иван вошёл, поздоровался со всеми за руку — со всеми по очереди — и сел на стул.

— Ну, рассказывайте, — сказал он. — Я вас слушаю. Только, если можно, покороче. А то у меня в поезде голова разболелась от ваших разговоров. Проводница вон говорила — в Москве все коротко говорят. Без воды. А у нас в Мухосранске — с водой. Потому что вода у нас хорошая. Из родника.

Седой человек — самый важный из всех — посмотрел на Ивана поверх очков:

— Иван Петрович, мы представляем комиссию по стратегическим ресурсам. Ваш участок на Дальнем Востоке — это вопрос национальной безопасности.

Иван кивнул:

— Ага. Понимаю. У меня вон тоже безопасность. Шарик во дворе. Он лает на чужих. Особенно на почтальона. Так что безопасность — это важно. А что я должен сделать? Скажете — сделаю. Я человек простой.

Чиновники переглянулись. Потом седой продолжил:

— Видите ли... Мы хотим выкупить у вас этот участок. Государство готово заплатить хорошую цену.

Иван оживился:

— Так забирайте! Я же не против! Только чтобы без денег. Или с деньгами — да не мне, а в Мухосранск, на школу. Или не надо. Заберите просто так. Мне и без него хорошо. У меня вон в Мухосранске — шесть соток. И то хватает. А десять тысяч гектаров — это ж сколько картошки сажать надо? Я не справлюсь. У меня руки одни. И спина. Вон, ноет уже. Петрович говорит — надо к врачу сходить. А я не хожу. Врачи — они что понимают? Они в огороде не копались. Они не знают, что такое настоящая спина.

Чиновники переглянулись ещё раз. Один из них — молодой, с папкой — тихо сказал седому:

— Он не понимает ценности.

Седой вздохнул и встал. Он подошёл к Ивану и сказал торжественно:

— Иван Петрович. Государство предлагает вам четырнадцать миллиардов рублей за этот участок.

Иван моргнул. Помолчал. Потом достал из-за пазухи Кузю, поставил её на стол, посмотрел на неё, потом на седого:

— Чего?

— Четырнадцать миллиардов рублей, — повторил седой. — Это очень большая сумма.

Иван вздохнул и почесал Кузю за ухом:

— Ну вот. Опять деньги. А я только-только от пяти избавился. Теперь ещё и эти. Четырнадцать миллиардов. Ну зачем мне столько? Я же всё равно огурцы солю, а не в банк складываю. Что мне с ними делать? Дорогу ещё раз отремонтировать? Я её уже отремонтировал. Школу? Отремонтировал. Клуб? Открыл. Мост через речку — вот что надо. А то мы на ту сторону только вброд ходим. А зимой — по льду. Страшно. Лёд трещит. А я старый. Не хочу утонуть. Лучше уж мост.

В этот момент дверь открылась, и вошёл человек в форме — с погонами, при галстуке, с очень серьёзным выражением лица. Он сказал:

— Вертушка готова. Вас ждут.

Иван посмотрел на него, потом на чиновников, потом снова на него:

— Куда это меня ждут? Я же только приехал. Дай-ка я хоть чаю попью. А то я с дороги. У меня организм требует. Я без чая — как трактор без топлива. Не завожусь. Хриплю и глохну.

Человек в форме сказал:

— Вас ждут на Дальнем Востоке. Президент уже летит туда. Он хочет лично осмотреть ваш участок.

Иван замер. Посмотрел на Кузю. Потом на Шарика в клетке. Потом на седого чиновника. Потом снова на человека в форме:

— Президент? Летит? Ко мне на участок? А зачем? Я же ещё там ничего не посадил. Там даже картошки нет. Там — газ. И нефть. И золото. Но картошки — нет. Что он там будет смотреть? Как газ из земли идёт? Так он его не увидит. Он же прозрачный. Наверное. Я не знаю. Я газ только в печке видел. Он там горит — синим огоньком. Красиво. А из земли он как выходит — я не видел. Наверное, как пар из бани. Только воняет. Или не воняет. Мне сказали — не воняет. А если не воняет — то как его найдёшь? Непонятно.

Он вздохнул и взял банку с огурцами:

— Ну, раз президент... Ладно. Поехали. Только я телогрейку надену — там, небось, холодно. На Дальнем Востоке, говорят, морозы. -40. А у меня телогрейка тёплая. Она меня в армии спасла. И теперь спасёт. Только я её в чемодан положил. Надо достать.

Он начал копаться в чемодане, доставая телогрейку. Кузя, которую он поставил на стол, забеспокоилась. Она не понимала, куда они едут. Но чувствовала — будет интересно. Иван для неё был компасом. Если он говорит «поехали» — значит, так надо. Она ему доверяла.

Шарик в клетке заскулил. Он тоже не понимал, что происходит. Но он видел: хозяин спокоен. А раз хозяин спокоен — то и он, Шарик, спокоен. Хотя очень хотелось выйти из клетки и обнюхать этот большой кабинет с мраморными полами. Но Иван сказал сидеть — значит, надо сидеть.

Иван натянул телогрейку поверх рубашки. Погладил Кузю. Потом посмотрел на седого чиновника:

— А вы со мной летите? Или вы тут останетесь? Если останетесь — передайте там, чтобы мне чай приготовили. К возвращению. С мятой. И с пряниками. Тётя Нюра мои пряники не передала — я свои вёз. Но я их съел в поезде. Так что теперь — нету. Надо будет в Москве купить. Хотя московские пряники — они не такие. У них повидло не то. Слишком сладкое. А у нас — в меру. Как тётя Нюра делает. Она знает пропорции.

Седой чиновник посмотрел на Ивана долгим взглядом. Потом сказал:

— Я лечу с вами. И... Иван Петрович... Вы — удивительный человек.

Иван улыбнулся:

— Да какой удивительный? Я обычный. Огурцы солю. Картошку сажаю. Курицу люблю. Вот и всё. А что вы удивляетесь? У нас в Мухосранске все такие. Простые. Надёжные. Как земля. Вот вы — важный. А я — простой. Но мы, простые, тоже кое-что понимаем. Мы понимаем, что главное — не деньги. Главное — чтобы огурцы хрустели. И чтобы Кузя несла яйца. И чтобы Шарик не скучал. А деньги... — Он махнул рукой. — Деньги — они как сорняки. Сами растут. Их не надо сажать. Они — сами.

Он засунул Кузю за пазуху, взял клетку с Шариком, банку с огурцами и пошёл к двери. Человек в форме пошёл впереди, показывая дорогу. Иван шёл и думал: «Надо будет президенту огурцов дать. Пусть попробует. Может, ему понравится. Хотя у него, наверное, свои огурцы есть. Кремлёвские. Но наши — лучше. Наши — с любовью солёные».

ГЛАВА 7. Полёт

Иван впервые в жизни летел на вертолёте. Он сидел у иллюминатора, прижимая к себе клетку с Шариком. Кузя, за пазухой, встревоженно кудахтала — гул винта ей не нравился. Она привыкла к тишине деревенского утра, а тут — тарахтит, дребезжит, трясёт.

Иван смотрел вниз и не верил своим глазам. Тайга простиралась до самого горизонта — бескрайняя, зелёная, с сопками и реками. Он никогда не видел таких просторов. У них в Мухосранске — поля, перелески, овраги. А тут — настоящая дикая природа. Медвежья. Нехоженая.

— Ишь ты, — сказал он. — Земли-то сколько! И всё — моя? Вон до того леса?

Геолог — молодой человек с бородкой и планшетом — поправил его:

— Вон до того хребта. Видите, вдали?

Иван прищурился. Вдали виднелись горы — синие, загадочные.

— А за хребтом что?

Геолог улыбнулся:

— За хребтом — тоже ваш участок. И за той рекой — тоже. И вон за тем болотом — тоже ваш.

Иван вздохнул и почесал затылок:

— Ну вот. Я же говорил — много. Тут не то что картошку сажать — тут заблудиться можно. Пока туда дойдёшь — помрёшь. Шарик вон тоже устанет. Ему бегать много нельзя. У него лапы слабые. Он у меня городской пёс. Ну, не совсем городской. Он из Мухосранска. Но он к таким просторам не привык. У нас вон — двор, огород. И всё. А тут — тайга. Страшно.

Шарик в клетке заскулил. Гул винта давил на уши. Он не понимал, почему хозяин сидит в этой железной коробке, которая трясётся и гудит. Ему хотелось на землю. На траву. Побегать за кошкой. Или хотя бы просто понюхать что-нибудь привычное.