Сергей Диковинный – ХРОНИКИ РУССКОГО СЫСКА. Выпуск первый. МЁРТВЫЙ АКТЁР ДВАЖДЫ (страница 4)
— Извозчик был чужой. Я его в Москве не знаю. Он не из нашего извоза.
— Почему?
— Он за вожжи держался обеими руками, как будто в первый раз их взял. Настоящий извозчик одной рукой держит и ещё успевает махорку крутить. А этот — двумя.
Куракин сказал:
— Хорошо.
Лукьян посидел секунду, потом добавил:
— А лошадь у него была чёрная, в яблоках. Я такую лошадь в Москве видал только у Гурьянова, у купца, с Пречистенки.
— Лошадь Гурьянова? — переспросил я.
— Похожая. Возможно, не его. Но похожая.
Куракин встал. Он не улыбнулся, не подал руки, не сказал «спасибо». Он сказал только:
— Лукьян, вы в это дело уже наполовину влезли. Держитесь меня.
— А пирожок? — спросил Лукьян.
— Пирожок будет, — сказал Куракин. — После.
И тут Архип, — который до сих пор сидел тихо, — вдруг приподнялся, захлопал крыльями и крикнул на весь двор:
— Продали! Продали!
Я вздрогнул. Лукьян даже не обернулся — привык. А Куракин обернулся и посмотрел на попугая. Долго.
— Что он говорит? — спросил он Лукьяна.
— Так, ваше благородие. Дурацкое слово. Я его в прошлом годе научил. Ездил в Коломну, там на базаре купчиха так кричала: «Продали, продали». Уж чего продала — не знаю. Слово привязалось.
— А вчера когда он это кричал?
Лукьян подумал.
— Днём кричал. Часу в шестом. Не к месту.
— Не к месту, — повторил Куракин.
Он отошёл от Лукьяна на несколько шагов и стоял так, лицом к колодцу, минуты полторы. Я его в такие минуты не трогал — знал, что он сейчас у себя в голове что-то складывает. Потом он обернулся ко мне и сказал:
— Иона Аркадьевич. Куда извозчик девался?
— Как куда? Уехал.
— Куда?
Я задумался. Пролётка с Петербургского вокзала, ставшая у каретника, с чёрной в яблоках лошадью, — это штука приметная. Я сказал:
— Такого извозчика найти можно. По лошади.
— Ищите, — сказал Куракин. — Сегодня же. Через извозчичьи дворы.
— Это до ночи.
— До ночи и ищите. Я поеду к доктору Кистяковскому.
— Зачем?
— Миндаль, — сказал Куракин.
И ушёл.
Я его догнал уже у ворот.
— Игнат Северьянович. Какой миндаль?
— В уборной Баркова, — сказал Куракин, не оборачиваясь, — пахло горькой миндальной водой. Я уловил прежде, чем вы вошли. Сразу у входа. Запах этот слабый, его глушит пудра. Но он есть.
— Так вы бы сказали мне раньше.
— Я не был уверен. Теперь — уверен. Горькая миндальная вода — вещь не редкая, но не всякий её достанет. Достаёт её обыкновенно аптека или — доктор. Я поеду к Кистяковскому. Он вчера был в зале и первым подписал «разрыв сердца».
— И вы его подозреваете?
— Я его не подозреваю, — сказал Куракин. — Я его вижу.
Он сел в пролётку и уехал.
Я остался во дворе «Аркадии», и со мной — Лукьян и Архип, и надо было ехать на извозчичьи дворы искать чёрную в яблоках лошадь. Было половина седьмого. Дождь перестал.
Я сказал Лукьяну:
— Пойдём, что ли, к Егорову. Пирожки тебе, чаю мне. Заодно про лошадь у извозчиков спрошу.
Лукьян сказал:
— Пойдёмте, ваше благородие. Только чур — вы чай с сахаром пьёте, я — с мёдом. Это у нас разное.
— Скажите пожалуйста, — заметил я. — Разное.
И мы пошли к Егорову.
Тетрадь. Запись четвёртая. 17 апреля, ночь.
Двадцать первое. Извозчик с Петербургского вокзала. Пролётка — чужая, лошадь — чёрная в яблоках, в Москве примета редкая. Извозчик за вожжи держался двумя руками. Похож на лошадь Гурьянова, купца на Пречистенке. Проверить.
Двадцать второе. Человек, которого вывели из чёрного хода, был тихий. Шёл как согласный. Одет в тёмное. По виду невысок. Это, по моему убеждению, и есть подменыш.
Двадцать третье. Миндальный запах. Куракин почувствовал в уборной Баркова. Запах слабый, глушится пудрой. Ось дела.
Двадцать четвёртое. Парикмахер сказал про человека в цилиндре с портфелем. Лукьян сказал про макинтош. Это два разных или один и тот же, не установлено. Считать — не установлено.
Двадцать пятое. Архип, попка, вчера в шестом часу дня кричал «продали». Не к месту. Я сам не знаю, важное это или нет. Записал, потому что странно.
Вечером — извозчичьи дворы. Утром — вызов на Садовую-Кудринскую: я велел Прохорову присмотреть за чуланом и никого туда не пускать. Голова — плохая. Чай у Егорова — крепкий.
Глава 2
Двор на Никольском
Куракина я догнал на крыльце. Он шёл уже через двор к чёрному ходу, не оборачиваясь.
— Игнат Северьянович, — сказал я. — В директорской всё готово. Допросим?
— Допросим, — ответил он. — Только не в директорской.
— А где?
— На дворе. Люди во дворе говорят правду. В директорской — рассказывают.
Он был прав, и я это знал. Мне ли не знать: сорок лет околоточным, и сорок лет я вижу одно и то же. В комнате человек садится и вспоминает, как надо. На воздухе — говорит то, что есть.
Двор театра «Аркадия» — меж двух флигелей, с колодцем посредине, с плоской галереей вдоль второго этажа. От чёрного хода — три шага до каретника, от каретника — ворота в Никольский переулок. Место бойкое: и днём, и вечером тут кто-нибудь да сидит. Днём — прачки, торговки, мальчишки. Вечером — публика с задних рядов, курильщики, и вот этот мальчишка с шарманкой, Лукьян, который мне третьего дня дан был на глаза в диковинку, а вчера уже попал в мою тетрадь.