Сергей Диковинный – Дело о вампире-доноре (страница 4)
— Хорошо.
— Почему вы сказали про вампира? — спросил Муромцев.
— Я сказал: не троньте.
— А ещё вы не удивились, когда мы пришли.
— Я не удивился, — сказал Стрельцов, — потому что нас уже приходили проверять. В прошлом году. Из санэпидемстанции. Тоже про вампира. Я им сказал то же самое.
— Кто их послал?
— Сверху. Как обычно.
— А есть кто-то, кто хотел бы его уволить?
Стрельцов помолчал.
— Есть. Заместитель мой. Лядова. Метит на моё место. Ей нужны громкие решения. Вампир неудобен тем, что не даёт повода. Пока не даёт.
— Вы ей говорили?
— Говорил.
— И?
— И она написала жалобу. В трудовую инспекцию. И в министерство. «Вотделении работает сотрудник с признаками гемофилии». Это она так завуалировала.
Муромцев встал. Медленно. Аккуратно. Чтобы не выдавить Стрельцова.
— Спасибо.
— А вы что с ним сделаете? С вампиром?
— Ничего. Мы ищем того, кто его сдал.
— Зачем?
Муромцев задумался.
— Потому что это интереснее. И потому что мы ищем человека, который врёт. А вампир — не врёт. Вампир — работает.
— Логично.
— Я стараюсь.
Синичкина пошла в архив. Архив был в подвале, пах валерианкой и пылью. Но Соловьёва — молодая, аккуратная, в тонких очках, с кофе и наушниками — сидела в маленьком кабинете, где на полках стояли папки. Много. И среди них — несколько с красными наклейками.
— Ты зачем пришла? — спросила Соловьёва без предисловий.
— Дело. Вампир. Работает санитаром. Тридцать лет. Никто не замечает. И вдруг кто-то написал жалобу. Изнутри.
— При чём тут архив?
— Громобоев сказал: «Информация пришла сверху». А «сверху» — это иногда не министерство. А архив.
Соловьёва посмотрела на неё долго. Встала. Подошла к полке. Остановилась на трёх красных папках.
— Вот. «Проверка. Вампиры. Общие данные». «Проверка. Пункт переливания. Учёт». «Материалы. Личное. Заславский К.Л.».
— И что там?
— Обычные данные. Поведение положительное. Характеристика отличная. — Соловьёва открыла третью папку. — Но вот тут интересно. К делу полгода назад прилагается ещё один документ.
Она вынула лист. Протянула Синичкиной.
Синичкина взяла. На листе было одно слово. Одно. Написано от руки, карандашом: «Проверить».
— И это всё?
— Всё.
— Кто написал?
— Не подписано. Но карандаш наш. Архивный. Бытовой, мягкий. Такой только у Ерохиной.
— Ерохиной?
— Главный архивариус. Сорок лет работает. У неё чутьё.
— Она что-то знает?
— Не знаю. Но я могу спросить.
— Спроси.
Синичкина записала что-то в блокнот. Потом посмотрела на Соловьёву. И спросила неожиданно:
— А ты знаешь, что у нас в отделе кот?
— Знаю.
— И?
— И ничего. — Соловьёва снова надела наушники. — Я про него тоже думаю.
— И что думаешь?
— Что он не кот.
— Кто ещё так думает?
— Ты, я, Громобоев. И, судя по твоему лицу, уже не только вы.
Синичкина вышла из архива. Пошла по коридору. Думала про папки. Про Ерохину. Про карандаш. Про то, что «сверху» и «в архиве» — одно и то же. И про то, что дело вампира — не про вампира.
Она ещё не знала, что именно не сходится. Но записала: «Кот. Сведения. Ерохина. Карандаш. Дело — не про вампира».
Кулибин тем временем ходил по пункту переливания с чемоданом. Смотрел на стены. Открывал шкафы. Что-то измерял.
Потом остановился у дивана в коридоре. На диване лежал халат. Белый. Уже не очень. Но чистый. На халате — пометка чуть выше подола. Крошечная. Карандашом. Одна буква: «Л».
Кулибин наклонился. Посмотрел. Достал лупу. Сфотографировал. Достал телефон.
— Орлов.
— Я.
— У меня интересное. Халат.
— Халат?
— В отделении. На диване. С пометкой карандашом. Это метка. Личная. Сделана недавно. Карандашом. Тем же, я думаю, что и в архиве.
— Тем же карандашом?
— Не тем же. Но из той же серии. Мягкий. Бытовой. Как у школьника. — Он помолчал. — И знаешь, что ещё? Он лежал на диване, где никто не сидит. И лежал не как халат. А как флаг. Как будто кто-то положил его туда специально.
— Кто?