Сергей Диковинный – Дело о драконе-нотариусе (страница 2)

— Зачем? — спросил Дроздов, уже нацелив на дракона телефон. — Чтоб помнить, что написали?

— Чтоб помнить, — сказал дракон, — что написать ещё не всё.

Орлов откинулся на спинку стула. Он не торопил. У Орлова была такая манера: когда дело становилось серьёзным, он наоборот замедлялся, будто давал делу время самому себя объяснить. Синичкина уже строчила в блокноте. Кулибин вернулся под стол, но паяльник отложил — на всякий случай. Тимофей сел у ног дракона и стал смотреть на портфель.

— Итак, — сказал Орлов. — Завещание.

— Да, — сказал дракон. — Сорок восемь страниц. Но если позволите, я сначала объясню, чем оно не является, потому что обычно люди думают именно так, и объяснять потом бывает поздно.

— Объясните.

— Это не завещание человека, который умер, — сказал дракон. — Это завещание того, что живо. Но завещано заранее, потому что иначе можно не успеть.

— Чьё? — спросил Орлов.

— Ваше, — сказал дракон. — И не только. Тут весь список. — Он похлопал по портфелю. — Отдел номер семь. Весь. Полностью. С лепниной, которую вы, извините, даже не ремонтируете, — она у вас структурное явление, у неё своя роль.

Дроздов хмыкнул. Кулибин из-под стола поднял палец.

— Подтверждаю, — сказал он. — Лепнина у нас — часть системы. Я замерял. Когда лепнина осыпается — коэффициент удачи в отделе растёт.

— Вот-вот, — сказал дракон. — Об этом тоже есть в завещании. На двадцать второй странице.

— Мы можем перейти к делу? — спросил Орлов.

— Да, конечно. — Дракон раскрыл портфель шире. Из него повалил пар, и в этом пару дракон выложил на стол первую страницу. Это был лист плотной бумаги, почти картон, тёмно-бронзовый, с золотым обрезом. По листу шёл текст — ровный, каллиграфический, но с одной странностью: буквы чуть светились, как светится металл под тонким слоем пыли.

— Прошу прощения за пар, — сказал дракон. — Бумага ещё не остыла. Она всегда так, когда написано недавно.

— Когда написано? — спросил Орлов.

— Сегодня утром, — сказал дракон. — В шесть сорок три.

— Кем?

— Мной, — сказал дракон. — И ещё одним… — он замялся, — лицом. Которое вы знать не можете. Потому что оно не представилось. Оно просто вошло в контору, село напротив и сказало: «Аристарх Гекторович, сядьте и напишите. Всё как есть. Ничего не пропустите. И подпишитесь двумя подписями, потому что одна подпись — это не гарантия».

— Двумя? — переспросила Синичкина.

— Одна — моя. Вторая — его. Он её поставил и ушёл.

— Как он выглядел? — спросил Орлов.

Дракон помолчал. Посмотрел в чашку. Отпил.

— Никак, — сказал он.

— В смысле никак?

— В смысле — я его не помню. Я помню, что мы разговаривали. Я даже помню, что он сидел вот здесь, — дракон похлопал по колену, — но как он выглядел, я не помню. Совершенно. И это, товарищ майор, самое неприятное в этом деле. Потому что я дракон и у меня абсолютная память. Я помню все завещания, которые писал за сорок лет. Я помню, как выглядел каждый клиент. А этого — нет. Ни лица. Ни голоса. Ни даже того, во что он был одет. И при этом я уверен, что он был. Это так не работает.

— Домовой, — сказала Синичкина.

— Домовой был первый, — сказал Орлов. — Это не домовой.

— Не домовой, — согласился дракон. — Домовой — это сосед, с которым можно пить чай. А это… это что-то, чего у нас ещё не было.

— Читайте, — сказал Орлов.

Дракон надел очки поудобнее — они у него на кончике носа всегда сидели почти неуловимо неровно — и начал.

— «Настоящее завещание составлено в связи с тем, что отдел номер семь подлежит упразднению. Не по причинам внешним, а по причинам внутренним. Отдел номер семь будет упразднён в тот день, когда последний его сотрудник забудет, зачем он пришёл туда работать. Всё имущество, а также неимущественные ценности, в том числе лепнина, герань, кот Тимофей, папка «ВЕЩДОК» и сейф без номера, переходят в собственность того, кто вспомнит первым. Если не вспомнит никто — переходят в никуда. Никуда, прошу прощения, это юридический термин. Означает «не у вас».»

Дракон поднял глаза.

— Это только первая страница, — сказал он. — Дальше идут уточнения.

— Уточнения чего? — спросил Орлов.

— Уточнения условий, — сказал дракон. — Что именно каждый из вас забыл. По пунктам. По именам. По датам.

В кабинете стало очень тихо. Даже Муромцев перестал пить чай — а Муромцев пил чай всегда, в любой ситуации, это было его формой философского равновесия. Сейчас его равновесие чуть пошатнулось.

— Имена там есть? — спросил Орлов.

— Есть, — сказал дракон.

— Прочтите.

Дракон перевернул страницу. Бумага слабо засветилась. Он провёл когтем по строкам — очень аккуратно, чтобы не порвать.

— «Первый. Орлов. Помнит порядок. Забыл цель. Пришёл в отдел, потому что здесь всегда должен быть тот, кто держит. Но держит он не то, за что взялся. Когда Орлов вспомнит зачем — отдел устоит. Пока Орлов помнит только «как» — отдел существует, но не живёт.»

Орлов не шевельнулся. Лицо у него было то же — спокойное, чуть усталое. Но Тимофей посмотрел на него. Тимофей посмотрел на него так, как смотрят на человека, которого очень хорошо знают и очень давно ждут.

— Дальше, — сказал Орлов.

— «Второй. Синичкина. Помнит любопытство. Забыла, что оно бывает не только весёлым. Пришла, потому что интересно. Интересно до сих пор. Этого хватит, чтобы идти. Не хватит, чтобы остаться.»

Синичкина перестала писать. Ручка зависла над блокнотом. Она подняла глаза на дракона, но дракон не поднял глаз от бумаги — он читал дальше, ровно, как человек, который знает, что если он собьётся, то не сможет начать снова.

— «Третий. Кулибин. Помнит, что всё можно разобрать. Забыл, что не всё надо разбирать. Пришёл, потому что здесь можно было трогать то, чего нельзя трогать нигде. Когда Кулибин вспомнит, что главное иногда — не трогать, он перестанет быть только криминалистом. Пока он только криминалист.»

Кулибин из-под стола издал невнятный звук. Потом высунул голову.

— Позвольте, — сказал он. — Я не трогаю то, что нельзя.

Дракон посмотрел на него поверх очков.

— Паяльник в чайнике, — сказал он.

— Это был эксперимент, — сказал Кулибин.

— Это было двадцать третьего марта, — сказал дракон. — Вода закипела сама, без включения в сеть. Кабинет был обесточен. Вы сказали: «Ого» — и записали результат. Результат вы потом спрятали в стол. Он до сих пор там лежит. Он до сих пор тёплый.

Кулибин медленно вылез из-под стола. Открыл ящик. В нём лежала небольшая медная спираль, свёрнутая в кольцо. От спирали шло тепло.

— Ого, — сказал Кулибин.

— Вот именно, — сказал дракон. — Читаю дальше.

— «Четвёртый. Муромцев. Помнит доброту. Забыл, что доброта — не призвание. Пришёл, потому что здесь никто не торопит. Пока Муромцев не поймёт, что его спокойствие — не только отдых, но и оружие, он будет лежать на диване. Лежать он будет хорошо. Но лежать — не то, за что дают дела.»

Муромцев поставил чашку. Аккуратно. Посмотрел на свои руки — большие, широкие, добрые.

— Это не оскорбление, — сказал дракон мягко.

— Я понимаю, — сказал Муромцев. — Это правда. Это обиднее.

— «Пятый. Дроздов. Помнит, что всё надо снять. Забыл, что не всё можно выложить. Пришёл, потому что молод и хочет видеть. Видеть он будет. Смотреть он не научился.»

Дроздов опустил телефон. На этот раз — совсем. Положил его на стол экраном вниз, чего не делал никогда за всё время службы.

— Я это… — сказал он. — Я не выкладывал ничего.

Дракон посмотрел на него.

— Восьмое марта, — сказал он. — Видео с котом Тимофеем. Где он смотрит на папку. Вы подписали: «Наш хранитель». Ночью у вас прибавилось триста подписчиков. Один из них — не человек. Он до сих пор смотрит ваш аккаунт. Каждый день. В четыре утра.