Сергей Дегтярев – Личность. Том I. Прикладная философия (страница 12)

Марина не «приручила» обезьян и не «заставила» их о себе заботиться. Она стала членом стаи, потому что делала то же, что и они. Ее мотивация была направлена на принадлежность, на совместное действие. Это снова подтверждает врожденный характер потребности «делать все вместе».

После возвращения Марина была продана в бордель, откуда сбежала, затем жила как беспризорница, позже была удочерена и переехала в Англию. Она полностью социализировалась, вышла замуж, родила детей. Ее способность к человеческой социальной жизни не была утрачена, несмотря на годы, проведенные в обезьяньей стае.

4.1.3. Джон Ссебунья: случай из Уганды (1990-е)

Случай Джона Ссебуньи из Уганды — один из наиболее документированных случаев ферального ребенка конца XX века, описанный в прессе и исследовательских отчетах [57].

Джон родился в сельской Уганде. Его отец убил мать, когда Джон был младенцем, и мальчик сбежал в джунгли в возрасте примерно двух-трех лет (точная дата неизвестна). Он примкнул к стае зеленых мартышек (vervet monkeys) и прожил с ними около трех лет. Обнаружен в 1991 году женщиной из местной деревни, которая заметила мальчика среди обезьян.

Джон полностью имитировал поведение мартышек: передвигался на четвереньках и на корточках, издавал обезьяньи крики, питался фруктами и кореньями, которые ели обезьяны. Он усвоил их систему коммуникации и социальной организации. Обезьяны приняли его как члена стаи.

После возвращения Джон был передан в приют, где прошел длительную реабилитацию. Он научился говорить, ходить на двух ногах, пользоваться столовыми приборами. Позже он присоединился к детскому хору «Pearl of Africa» и гастролировал с ним. Его история стала известна благодаря документальному фильму и публикациям в прессе. Способность к социальной адаптации сохранилась, хотя он навсегда остался с определенными особенностями поведения.

4.1.4. Общие закономерности и вывод

Сравнительный анализ этих и других случаев феральных детей позволяет выделить несколько общих закономерностей.

1. Выживание через подражание. Все дети-маугли выживали не путем «изобретения» нового поведения, а путем точного копирования поведения тех, кто их окружал. В отсутствие людей они копировали животных. Это указывает на то, что потребность «делать то же, что и другие, в то же время и в том же месте» является врожденной и не зависит от того, кто именно эти «другие».

2. Отсутствие человеческой речи. Ни один феральный ребенок не изобрел язык самостоятельно. Это подтверждает тезис Л.С. Выготского о социальном происхождении высших психических функций: речь возникает только в человеческом общении [31]. Но это не опровергает врожденную социальность; напротив, это показывает, что социальность (стремление быть вместе и делать вместе) предшествует речи и не зависит от нее.

3. Сохранение способности к социальному поведению. Во всех описанных случаях после возвращения к людям дети демонстрировали способность к формированию привязанности и обучению социальным навыкам. Это указывает на то, что потребность «быть вместе» не исчезает и не атрофируется, даже если долгое время удовлетворяется не с людьми, а с животными.

4. Самомотивированность. Животные не обучают человеческих детенышей целенаправленно. Подражание и стремление к принадлежности мотивированы изнутри. Это и есть естественная потребность в ее чистом виде.

Таким образом, анализ конкретных случаев детей-маугли подтверждает центральный тезис нашей гуманитарной схемы: делать все вместе с теми, кто рядом, — врожденная потребность человека, не требующая обучения и проявляющаяся даже в отсутствие человеческой культуры.

4.1.5. Человек и животное в чужой среде: два механизма

Чтобы аргумент о детях-маугли не выглядел натяжкой, необходимо провести сравнительный анализ: что происходит, когда детеныш животного одного вида растет в среде другого вида? Сопоставление этих двух ситуаций — человеческий ребенок среди животных и животное среди животных другого вида — выявляет два принципиально разных механизма адаптации, и это различие имеет прямое отношение к нашему тезису о естественной человеческой потребности «делать все вместе».

4.1.5.1 Животное в чужой среде: адаптация без миметического слияния

Классические эксперименты по межвидовому воспитанию животных немногочисленны, но показательны. Наиболее известны работы Конрада Лоренца по импринтингу: гусята, вылупившиеся в отсутствие матери, следовали за первым движущимся объектом — будь то человек, собака или механическая игрушка. Однако этот импринтинг ограничен строго определенным критическим периодом (часы после вылупления) и касается только реакции следования, а не всего поведенческого репертуара. Став взрослыми, такие гуси не пытались стать человеком или собакой — они реализовывали видотипичную программу: ухаживали за особями своего вида, строили гнезда предписанным образом, издавали видоспецифические крики.

Еще показательнее опыты по перекрестному воспитанию млекопитающих. В экспериментах, где детенышей макак-резусов воспитывали суррогатные матери другого вида, а также в случаях, когда щенков волка выращивали собаки, наблюдалась одна и та же картина: животное адаптируется к среде, использует возможности, которые она предоставляет, но не перенимает видовую идентичность воспитателей. Волчонок, выросший с собаками, остается волком — он может научиться терпеть присутствие человека, но его охота, иерархическое поведение, способы коммуникации остаются волчьими. Он адаптируется к среде, но не копирует поведение тех, кто эту среду составляет.

Иными словами, у животных мы наблюдаем адаптацию к условиям без миметического отождествления с воспитателями. Животное использует среду для выживания, но не стремится «стать как те, кто в этой среде». Его поведенческий репертуар в основном определен генетически и лишь модифицируется средой в некоторых параметрах, но не заменяется целиком.

Случаи детей-маугли, рассмотренные нами выше, демонстрируют принципиально иную картину. Ребенок, выросший среди животных, не просто адаптируется к среде — он перенимает поведенческий репертуар воспитателей целиком. Камала и Амала передвигались на четвереньках, издавали звуки, характерные для волков, пили воду лакая, спали днем и бодрствовали ночью — они стали поведенчески подобны тем, среди кого росли. Марина Чапмен, воспитанная обезьянами-капуцинами, копировала их способы добывания пищи, социальные взаимодействия, вокализации. Джон Ссебунья, живший с обезьянами в Уганде, перенял их манеру передвижения по деревьям и пищевое поведение.

Критически важно, что копирование не было адаптивным в узком смысле. Ребенку не обязательно было лакать воду, чтобы выжить, — он мог бы пить иначе. Ему не обязательно было выть по-волчьи, чтобы быть принятым стаей, — волки не изгоняют детенышей за неправильные вокализации. Тем не менее, ребенок копирует все — не только то, что необходимо для выживания, но и то, что составляет саму манеру существования воспитателей.

Это различие между адаптацией к условиям и миметическим отождествлением с воспитателями является ключевым. Животное использует среду; ребенок становится теми, кто составляет его среду.

Чем объясняется это различие? Можно предположить, что у человека, в отличие от других животных, поведенческий репертуар не столько генетически задан, сколько обусловлен средой. Человеческий детеныш рождается с чрезвычайно открытой программой развития: его мозг не содержит готовых схем поведения, а настроен на то, чтобы впитывать их из среды. Это биологически заданная «незаполненность», которая требует заполнения через подражание.

Но почему подражание носит такой тотальный характер? Почему ребенок не ограничивается функционально необходимым минимумом, а копирует все, вплоть до несущественных деталей? Здесь мы возвращаемся к нашему тезису: у человека существует врожденное стремление «делать все вместе» — не в смысле кооперации для достижения цели, а в смысле фундаментальной потребности быть как те, с кем ты. Это стремление не инструментально, а экзистенциально. Ребенок копирует не потому, что это полезно, а потому, что быть как окружающие — это для него способ быть вообще.

Животное, выросшее в чужой среде, остается самим собой — оно реализует свою видовую программу, используя среду как ресурс. Человеческий ребенок, выросший в чужой среде, перестает быть человеком в поведенческом смысле — он становится подобием тех, кто его вырастил. Его человеческая природа не исчезает (после возвращения в человеческое общество он способен к некоторой социализации), но его поведенческая реализация почти полностью определяется средой.

Это различие невозможно объяснить, если считать человека просто еще одним биологическим видом с чуть более развитым интеллектом. Оно требует признания, что у человека есть специфическая, врожденная, не выводимая из других потребностей тяга к миметическому слиянию с окружающими. Именно эту тягу мы называем естественной потребностью «делать все вместе» — делать то же, что делают те, с кем ты, в то же время и тем же способом. В этом и состоит ключевое открытие философии личности, которое стало возможным только потому, что был применен гуманитарный метод.