Сергей Дегтярев – Личность. Том I. Прикладная философия (страница 11)

Почему возвращение переживается как радость? Потому что в момент воссоединения подтверждается то, что было поставлено под вопрос в фазе «отдельно». Когда личность уходит делать что-то сама, единство временно нарушается. Возникает — пусть и слабая, пусть и вытесняемая — тревога: а вернется ли отделившийся? а примут ли его обратно? а не распалось ли «мы» навсегда?

Момент воссоединения дает ответ на эти вопросы: «Да, мы снова вместе. Разделение было временным. Единство — постоянно». Именно это подтверждение и переживается как радость — интенсивное положительное переживание, которое отличается от простого удовольствия.

Различие между удовольствием и радостью здесь принципиально. Удовольствие — это удовлетворение потребности, снижение напряжения. Съел — удовольствие. Согрелся — удовольствие. Радость — это переживание полноты бытия, которое возникает не от снижения напряжения, а от подтверждения связи, единства, осмысленности существования и вообще существования, потому что удовлетворена потребность «все вместе». Радость не «утоляет голод», а наполняет.

Психолог и философ С.Л. Рубинштейн в «Основах общей психологии» отмечал, что радость относится к числу чувств, которые «выражают отношение человека к миру, к другим людям, к самому себе», и подчеркивал, что радость часто связана с «подъемом душевных сил», с переживанием полноты жизни [27]. В нашей схеме этот «подъем» возникает именно в момент воссоединения.

8. Праздник воссоединения

3.8.3. Дюркгейм и «коллективное возбуждение»

Здесь мы возвращаемся к Эмилю Дюркгейму, чьи две модели социального мы обсуждали в первой главе. В «Элементарных формах религиозной жизни» (1912) Дюркгейм описал феномен коллективного возбуждения (effervescence collective), который возникает в моменты собрания племени [7].

Дюркгейм описывает, как австралийские аборигены, рассеявшись на время засухи малыми группами для поиска пропитания, в определенный сезон собираются вместе. Само это собрание, плотность контакта, общие крики, пение, пляски порождают состояние экзальтации, которое качественно отличается от обыденного, «профанного» существования. В этом состоянии люди чувствуют себя причастными к чему-то большему, чем они сами. Они переживают присутствие сакрального.

В терминах нашей схемы: фаза рассеяния — это фаза «отдельно» (личности делают каждый свое дело). Фаза собрания — это фаза «снова вместе» (праздник воссоединения). Коллективное возбуждение — это и есть та радость, то интенсивное переживание, которое возникает при возврате к единству после периода разделения.

Дюркгейм делает важнейший вывод: именно в этих моментах коллективного возбуждения рождается религия, искусство, мораль — все то, что мы называем культурой в высоком смысле слова. Праздник — это не просто отдых. Это источник культурного творчества.

3.8.4. Структура праздника: рассказ, дар, признание

Почему праздник является источником культуры? Потому что в нем происходит обмен результатами отдельного действия.

Когда охотник возвращается с добычей, он не просто кладет тушу на землю. Он рассказывает, как он ее выследил, как подкрался, как нанес удар. Рассказ — это превращение индивидуального опыта в коллективное достояние. Опыт, полученный в одиночку, становится частью общей памяти.

Когда воин возвращается с победой, он приносит трофеи. Это дар — результат отдельного действия, предъявляемый общности. Дар — это не просто передача материального предмета, а подтверждение того, что отдельное действие было совершено для общности, а не только для себя.

Общность, принимая рассказ и дар, отвечает признанием. Она говорит: «Ты был один, но ты был для нас. Мы это видим и ценим». Признание — это подтверждение статуса личности. Без этого момента личность остается в неопределенности: было ли ее отдельное действие нужным, потому что «вместе нельзя»? было ли оно замеченным, потому что «все вместе»?

Таким образом, праздник воссоединения имеет трехчастную структуру внутри себя:

Рассказ — вербализация индивидуального опыта.

Дар — предъявление результата.

Признание — подтверждение связи.

Именно эта структура делает праздник не просто «приятным времяпрепровождением», а необходимым элементом цикла социальной жизни. Без праздника личность не получает подтверждения, и ее отдельное действие теряет смысл.

3.8.5. Праздник как замыкание цикла

Теперь мы можем сформулировать базовый тезис философии личности.

Цикл социальной жизни — это не бесконечное повторение одного и того же. Каждый цикл, завершаясь праздником, не возвращает общность в исходное состояние, а обогащает ее. Результат отдельного действия (добыча, победа, открытие, произведение) входит в общее достояние. Опыт, полученный в одиночку, становится частью коллективной памяти. Личность, вернувшаяся с праздника, — это уже не та личность, что уходила: она получила признание, ее статус подтвержден.

Таким образом, развитие общества происходит не через отказ от естественной потребности «вместе» в пользу культурной потребности «сам», а через их ритмическое чередование. «Вместе» дает энергию и смысл. «Сам» дает результат и новизну. Праздник воссоединения соединяет то и другое.

Это завершает построение гуманитарной схемы.

Мы начали с оппозиции индивидуального и коллективного, которая не решалась научно. Мы построили гуманитарную схему, в которой коллективное обслуживает естественную потребность («вместе»), а индивидуальное — культурную («сам»). Мы показали, что личность — это не враг общества, а его функциональная необходимость. И мы показали, что праздник воссоединения — это механизм, который связывает личность и общество в единый цикл. В следующей части книги эта философия будет значительно развернута и спроецирована на эмпирический материал возрастной психологии, где мы увидим, как этот цикл развертывается в масштабе человеческой жизни.

Часть II. Философия личности

Глава 4. Естественная потребность: делать все вместе

1. Дети-маугли: разбор случаев

В Главе 3 мы ввели понятие предельного случая как методологического инструмента гуманитарного анализа и кратко упомянули феномен феральных детей («маугли») в качестве такого случая. Теперь, в начале Части II, мы должны провести более детальный разбор конкретных задокументированных случаев, чтобы обосновать центральный тезис: потребность «быть с кем-то и делать то же, что и окружающие» является врожденной, не требующей обучения. Она проявляется даже тогда, когда человеческая культура и воспитание полностью отсутствуют.

4.1.1. Камала и Амала: классический случай из Индии (1920)

Наиболее известный и наиболее противоречивый случай — история двух девочек, Камалы и Амалы, обнаруженных в 1920 году в джунглях Миднапура (Индия) преподобным Джозефом Амритом Лалом Сингхом, настоятелем местного сиротского приюта [47].

Сингх услышал от местных жителей рассказы о «людях-призраках», живущих в волчьей стае. Заинтересовавшись, он организовал наблюдение и в октябре 1920 года обнаружил волчье логово, из которого вышли два человеческих существа — девочки примерно восьми и полутора лет. Они передвигались на четвереньках, скалили зубы, рычали и выли. Младшая, Амала, умерла через год от почечной недостаточности. Старшая, Камала, прожила в приюте до 1929 года.

Согласно дневникам Сингха, девочки демонстрировали поведение, полностью имитирующее волчье: они спали днем и бодрствовали ночью, выли на луну, пили воду лакая, как волки, ели только сырое мясо и падаль, обнюхивали пищу перед тем как съесть, и проявляли крайнюю светобоязнь. Их социальное поведение было направлено не на людей, а на волков, с которыми они жили.

Ключевой момент для нашей схемы: они делали то же, что и волки. Их поведение было точным подражанием поведению стаи. Они не «изобрели» человеческое поведение в изоляции; они не создали «собственный» способ действия. Они скопировали тех, кто был рядом. Именно это подражание позволило им выжить. Волки не обучали их специально — у волков нет педагогических инстинктов, направленных на человеческих детенышей. Значит, само подражание было мотивировано изнутри, оно было проявлением врожденной потребности.

После возвращения в человеческую среду Камала постепенно адаптировалась к человеческому обществу. Она научилась ходить на двух ногах (хотя до конца жизни предпочитала четвереньки), понимать около пятидесяти слов, пользоваться простыми инструментами. Она проявляла привязанность к опекунам и другим детям. Это показывает, что способность к социальному поведению была сохранена — она была направлена на волков в отсутствие людей и перенаправлена на людей, когда они появились.

4.1.2. Марина Чапмен: случай из Колумбии (1950-е)

Более современный и лучше задокументированный случай — история Марины Чапмен, описанная ею самой в автобиографической книге «Девочка без имени» (2013) [56].

Марина была похищена в возрасте четырех лет (около 1954 года) из деревни в Колумбии и брошена в джунглях. Она выжила, примкнув к стае обезьян-капуцинов, с которыми прожила около пяти лет, прежде чем была обнаружена охотниками.

Марина описывает, как она подражала обезьянам: ела те же фрукты и коренья, что и они, спала на деревьях, передвигалась на четвереньках, издавала обезьяньи звуки. Она усвоила их социальную структуру, понимала сигналы опасности, научилась отличать съедобное от ядовитого, наблюдая за капуцинами. Обезьяны, со своей стороны, приняли ее в стаю — делились пищей, чистили ей шерсть (волосы), предупреждали об опасности.