Сергей Дегтярев – Гуманитарный метод (страница 6)

Теперь рассмотрим последнюю возможность. Пусть другие не являются причиной наблюдения мной субъективного явления. В этом случае явление возникает как бы само собой, без посредства чужих действий. Что тогда? Тогда, как нетрудно видеть, мне остаётся только одно: пытаться осознать, что я сделал — быть может, не по отношению к другим, а по отношению к миру, к обстоятельствам, к самому себе. И здесь исход может быть двояким. В случае неудачи — я практически ничего не могу поделать, остаюсь игрушкой стихий. В случае удачи — именно практически могу: могу вызывать или предотвращать явление своей волей, ибо знаю, какое моё действие к нему ведёт.

Итог нашего рассуждения, который следует выжечь огнём на скрижалях памяти, таков:

Цель наблюдения субъективного явления — «осознать, что я сделал» — является для меня одновременно и практической, и философской.

Практической — потому что без этого осознания я бессилен, а с ним я обретаю власть над своей жизнью. Философской — потому что этот вопрос упирается в предельные основания моего бытия как субъекта, как того, кто наблюдает и действует. И именно эта цель, и никакая другая, воплощает в себе те самые «вечные» русские вопросы, о которых мы говорили ранее: кто виноват и что делать.

Ибо «кто виноват?» в применении к субъективному явлению — это вопрос «что я сделал такого, что это явление возникло?». А «что делать?» — это вопрос «что мне сделать такого, чтобы это явление повторилось или исчезло?». Оба они сливаются в едином требовании: осознай своё собственное действие. Без этого осознания вина размазывается по всем и ни по кому конкретно, а делание превращается в суету.

Так что, вопреки мнению тех, кто считает русскую философию чем-то туманным и далёким от жизни, я утверждаю обратное: нет ничего практичнее русской философии. Ибо она, в лице этих двух вопросов, схватила самую суть практического разума — суть, которую мы теперь вывели строгим путём из нашей теоремы об осознании. Русская мысль, сама того часто не ведая, пришла к тому же, к чему приходит всякий, кто последовательно мыслит природу субъективного наблюдения. И если бы наши так называемые «практики» — политики, хозяйственники, реформаторы — усвоили этот простой урок, они бы перестали метаться в поисках внешних виновных и внешних рецептов, а обратились бы внутрь: к осознанию того, что именно они сами сделали, чтобы привести мир в то состояние, которое их не устраивает. Но этого не случится, ибо осознание, как мы знаем, есть самое трудное и самое редкое из всех человеческих дел.

Гуманитарный метод: как возникает философия

Теперь, после столь долгих и, смею надеяться, небесполезных рассуждений о природе субъекта, сознания, наблюдения и осознания, мы неизбежно подходим к вопросу, который для всякого, кто берётся за перо, есть вопрос о самом себе. Я говорю о вопросе: что же такое, собственно, философия? И каково её место среди прочих занятий человеческого ума, которые с некоторых пор принято называть «науками»?

Надо признать, что здесь нас ожидает зрелище, достойное скорее комедии, чем серьёзного размышления. Ибо наука — эта гордая, самодовольная, всё измеряющая и всё классифицирующая инстанция — в природе философии так и не определилась. И не потому, что ей не хватает фактов или приборов, а потому, что сама постановка вопроса лежит за пределами её компетенции. Но признать это значило бы для неё унижение, а потому она предпочитает делать вид, что вопроса не существует.

Каков же результат этого многолетнего притворства? А результат таков, что здесь, в этом вопросе, воцаряется полная свобода. И это не фигура речи, но констатация факта. Любое определение философии имеет право на существование, ибо нет высшего суда, который мог бы это право оспорить. Физика не скажет философии, чем ей быть; химия не укажет ей границ; биология не вынесет приговора. И это, заметьте, не торжество философии, а скорее её позор — ибо то, что может быть чем угодно, обычно оказывается ничем.

Но главное, что остаётся неясным — и именно эта неясность терзает умы всех, кто хоть раз сталкивался с университетской иерархией знаний, — это место философии в системе знаний. Куда её приткнуть? Что с ней делать? Какую полку на книжном шкафу человеческого познания ей отвести?

И здесь мы наблюдаем два противоположных маневра, оба одинаково нелепые.

Первый манёвр. Философию надвигают на место науки. Её начинают учить «научной философии», требуют от неё экспериментов, верификации, фальсификации, математического аппарата и прочих атрибутов, которые уместны в физической лаборатории, но смешны в мыслительной мастерской. В результате становится неясно, где начинается одно и где заканчивается другое. Философ притворяется учёным, учёный притворяется философом, и оба делают это одинаково плохо.

Второй манёвр. Философию отодвигают от науки так далеко, как только возможно. Её объявляют «метафизикой» в самом дурном смысле этого слова — то есть пустой болтовнёй о том, чего нет и быть не может. Связи с наукой не просматриваются вообще. Философия становится либо историческим курьёзом, либо эскапистским хобби для тех, кто не способен к «настоящему» — то есть научному — мышлению. В результате философы говорят что-то своё в полной изоляции, а учёные их не слышат и не хотят слышать.

И вот, посреди этой всеобщей неразберихи, когда каждый волен определять философию как ему заблагорассудится, а её место остаётся предметом бесконечных споров, я беру на себя смелость предложить такое определение места философии, которое, как мне кажется, удовлетворит всех. Ибо оно обладает тремя неоспоримыми достоинствами.

Во-первых, при таком определении философия никому не мешает. Она не вторгается на территорию науки, не пытается командовать физиками, не учит химиков их ремеслу. Она стоит в стороне, как наблюдатель, который не вмешивается в ход битвы, но видит её всю целиком.

Во-вторых, это определение задаёт место философии однозначно. Никакой двусмысленности, никакого «а может быть, и так, а может быть, и этак». Всё ясно, всё определено, всё разложено по полочкам.

В-третьих, и это самое главное, такое определение будет бесспорным. Ибо оно основано не на вкусах, не на школьных традициях, не на авторитетах, а на том, что мы уже установили в ходе наших предшествующих рассуждений. А что установлено строго, против того не спорят — разве что те, кто не способен следовать цепи доказательств.

А поскольку определение это будет бесспорным, оно по необходимости станет каноническим. То есть таким, на которое впредь будут ссылаться все, кому нужна ясность в этом вопросе. И те, кто раньше спорил до хрипоты, умолкнут — или же покажут себя людьми, не способными принять очевидное.

Каково же это определение? Ибо определение, висящее в воздухе, есть не определение, а пустая декларация. Только то определение имеет ценность, которое вырастает из системы, как плод вырастает из дерева. А посему — терпение, читатель.

Теперь, когда цель «осознать, что я сделал» установлена и обоснована, следует показать, что эта цель отнюдь не есть нечто частное, пригодное лишь для узкого круга житейских или, как их называют, «экзистенциальных» ситуаций. Напротив, она имеет всеобщее приложение. И нет такой области человеческой деятельности, где бы этот принцип не действовал — действовал ли то осознанно, что редко, или, что гораздо чаще, слепо и бессознательно.

Возьмём для примера того, кого принято считать образцом объективности и беспристрастного познания, — физика, проводящего эксперимент в своей лаборатории. Вот он, этот гордый жрец точного знания, склонился над приборами. И вдруг — о чудо, которое он сам назвал бы «открытием»! — он обнаруживает интересный эффект. Что-то происходит на его глазах, чего он не ожидал, чего нет в учебниках, что, быть может, никто никогда прежде не видел.

И вот вопрос, который я ставлю перед этим физиком и перед всяким, кто склонен преклоняться перед авторитетом науки: может ли он показать этот эффект кому-то другому?

Ответ, следующий из нашей системы, звучит сурово и неумолимо: нет, не может. И не потому, что он скрытен или недоброжелателен, а потому, что он этот эффект только наблюдает, но не воспроизводит. Он видит нечто, что произошло один раз, быть может, случайно, быть может, в силу стечения обстоятельств, которых он сам не понимает. Но показать другому — значит вызвать тот же самый эффект в присутствии другого, по своей воле, по своему разумению. А для этого нужно знать, что именно ты делаешь.

Если бы физик воспроизвёл эффект — то есть вызвал его снова, намеренно, по заранее известной ему причине, — тогда это означало бы, что он знает, что сделал. И тогда он мог бы не только показать эффект другому, но и объяснить, как именно этого добиться. Он мог бы написать инструкцию, составить протокол, опубликовать статью. Но до тех пор, пока этого нет, он остаётся в положении человека, который видел привидение: он один свидетель, и для всех остальных его свидетельство не имеет никакой доказательной силы.

А раз так, заявляю я со всей определённостью, обнаруженный учёным эффект есть не что иное, как субъективное явление. Он наблюдается одним и только одним субъектом — этим самым физиком, который в данный момент не умеет его повторить. И цель, с которой физик наблюдает это явление, не может быть иной, кроме той, которую мы уже установили: осознать, что я сделал. Ибо только осознав своё собственное действие, он сможет превратить субъективное явление в объективное — то есть доступное многим.