Сергей Дегтярев – Гуманитарный метод (страница 8)

Цель наблюдения субъективного явления, как мы доказали, есть осознать, что я сделал. И эта цель непосредственно определяет сферу действия гуманитарного метода — того метода, который мы на протяжении всего этого изложения исповедовали и применяли. Сфера эта есть осознание.

Научный же метод, сколь бы он ни был велик и могуществен в своей области, имеет иную цель. Его цель — познание. Не осознание, заметьте, а познание. Познание того, что есть, независимо от того, кто познаёт и что он сделал. Наука хочет знать, как устроен мир, какие в нём законы, какие причинно-следственные связи. Она хочет измерять, предсказывать, контролировать. И всё это прекрасно и необходимо.

Но познание не есть осознание. Можно познать устройство вулкана, но не осознать, зачем ты сам полез в кратер. Можно познать все законы термодинамики, но не осознать, почему ты включил обогреватель именно сейчас. Познание отвечает на вопрос «что есть?». Осознание отвечает на вопрос «что я сделал?». Это два разных рода деятельности. И их подмена есть источник бесчисленных ошибок.

Гуманитарный метод, таким образом, есть метод осознания. Его орудие — не микроскоп и не коллайдер, а та самая последовательность вопросов и выводов, которую мы изложили в сводном виде. Его результат — философия субъективного явления. Его граница — там, где кончается возможность сказать «я наблюдаю».

На этом, полагаю, разработка определения гуманитарного метода может считаться завершённой. Ибо мы установили:

Что такое субъективное явление.

Кто такой субъект.

Что такое сознание.

Какова цель наблюдения.

Что есть результат осознания.

Каков принцип субъективности.

И, наконец, чем гуманитарный метод отличается от научного.

Всё остальное есть либо приложение этих истин к частным случаям, либо комментарии, либо — что чаще всего — пустословие тех, кто не удосужился пройти этот путь самостоятельно. Им я ничего не должен, ибо философия, как и жизнь, есть дело личное. Каждый осознаёт своё — или не осознаёт вовсе. И никакая инструкция не поможет тому, кто не хочет смотреть.

Гуманитарное определение теории

После того как гуманитарный метод получил своё определение, а его сфера действия — осознание — была чётко отграничена от сферы научного познания, необходимо сделать следующий шаг. А именно: применить этот метод к самому понятию теории, ибо в современном словоупотреблении царит здесь такая же путаница, как и в вопросе о философии. И, как водится, именно там, где требуется наибольшая ясность, процветает наибольший произвол.

О научном методе и принципе объективности

Наука, эта гордая царица современного мира, оперирует тем, что она называет научным методом. И этот метод, как нас уверяют, опирается на принцип объективности. Звучит внушительно. Создаётся впечатление, будто существует нечто твёрдое, незыблемое, общепризнанное — этакий фундамент, на котором покоится всё здание познания.

Но стоит только приблизиться к этому фундаменту с беспристрастным взглядом — тем самым взглядом, который мы оттачивали на протяжении всего нашего рассуждения, — как иллюзия рассеивается. Ибо попытка найти однозначное определение и того, и другого заканчивается одним-единственным выводом, который я вынужден произнести с прискорбием, но без колебаний:

Сколько учёных, столько и научных методов, и столько же принципов объективности.

На словах, конечно, в некоторой группе может существовать консенсус. Физики договорились между собой, что такое «объективность» в их области, и не пускают туда посторонних. Биологи договорились о своём. Социологи — о своём, хотя там договориться куда труднее. Но это всё — консенсусы локальные, временные, шаткие. А как только появляется новая теория, автор её неизменно выступает со своей собственной претензией: трактовать объективность по-своему, трактовать научность по-своему, перекроить правила игры под свою игру. И это не скандал, не исключение — это норма развития науки. Но норма эта, заметьте, прямо противоположна тому, что наука сама о себе декларирует.

Взгляд гуманитарного метода на эту ситуацию

С точки зрения того гуманитарного метода, который мы разработали, эта ситуация получает простое и, смею надеяться, окончательное объяснение. Оно таково:

Ни научный метод, ни принцип объективности не являются субъективными явлениями социальной группы «учёные».

Что это означает? А означает это, что нет такого явления, которое наблюдалось бы всеми учёными как одним субъектом и было бы недоступно посторонним. Нет общего «нечто», которое объединяло бы их в одно состояние сознания. У каждого учёного — своё понимание метода, своё понимание объективности, свои критерии, свои предпочтения. Иначе говоря: у каждого своё.

Это, в свою очередь, означает нечто гораздо более серьёзное, чем просто констатацию разногласий. Это означает, что у учёных нет единого осознания научного. Они не осознают совместно, что такое наука, что такое метод, что такое объективность. У них есть привычка, есть традиция, есть дрессировка, есть страх перед начальством и редакторами журналов — но нет осознания.

И отсюда возникает вопрос, который должен заставить задуматься всякого, кто ещё способен задумываться: чего же не осознаёт сообщество учёных — не каждый в отдельности, а именно сообщество как целое?

Ответ, следующий из всего предыдущего, звучит так:

Сообщество учёных не осознаёт существование принципа субъективности: любая философия есть философия субъективного явления.

Учёные живут так, как если бы этот принцип был ложен. Они полагают, что можно строить теории о «мире самом по себе», не спрашивая себя, кто именно этот мир наблюдает и что именно он при этом сделал. Они верят в возможность «чистого», «беспредпосылочного» знания — то есть знания, которое ничье и ниоткуда. И эта вера, будучи неосознанной, и есть корень всех их бед.

Из этого неосознания проистекает и та печальная путаница, которая царит в различении философии и теории. В науке, как правило, теорией называют что угодно — от строгой математической системы до набора смутных догадок, объединённых общим названием. А философией называют что-нибудь «непрактичное» — то есть такое, что нельзя измерить, взвесить или положить в карман. При этом ни тот, ни другой термин не имеют сколько-нибудь твёрдого определения.

Я, в отличие от этой всеобщей распущенности мысли, буду считать теорией только такое учение, в котором однозначно определены и предмет, и метод. Ибо без этого — всё равно что строить дом, не зная, из какого материала и по какому плану. Можно, конечно, но результат будет называться не домом, а нагромождением.

Посмотрим на несколько примеров, чтобы стало ясно, что я называю теорией, а что — философией, притворяющейся теорией.

Пример первый: зоология. Предмет зоологии определён однозначно — это животный мир. Метод определён — это совокупность методов зоологических исследований: наблюдение, описание, классификация, сравнительная анатомия, и так далее. Следовательно, зоология есть теория в строгом смысле этого слова. Никто не спорит о том, что изучает зоология, и как это изучать. Споры возможны о частностях, но не об основании.

Пример второй: экономика. Здесь картина совершенно иная. Предмет экономики, если честно посмотреть на положение дел, до сих пор в науке не определён. Одни говорят, что экономика изучает производство, распределение и потребление благ. Другие — что она изучает поведение людей в условиях ограниченных ресурсов. Третьи — что она изучает обмен. Четвёртые — что она изучает деньги. И все эти определения, заметьте, не сводимы друг к другу. Поэтому все так называемые экономические «теории» — от классической до маржиналистской, от кейнсианской до монетаристской — суть на самом деле философии. Каждый автор философствует на свой лад, кто во что горазд. И этот тезис, как бы он ни оскорблял самолюбие экономистов, подтверждается красноречивым фактом: время от времени в экономической науке появляются учения, которые прямо заявляют о невозможности экономической теории. Таков, например, институционализм в некоторых его вариантах. Сама наука рождает сомнение в собственной возможности — что может быть яснее свидетельством того, что никакой теории здесь нет, а есть только философские споры?

Вопреки этому мейнстриму, позволю себе сказать, что в моей экономической теории — которая, разумеется, не имеет ничего общего с тем, что под этим именем бродит по свету, — предмет определён. Это запасы. А метод — исследование способов образования и исчерпания запасов. И этот вопрос, заметьте, есть частный случай нашего общего вопроса: «что я сделал?» — что я сделал, что запасы появились и что я сделал, что они исчерпались. И только потому, что эти два определения заданы однозначно, я имею право называть своё учение теорией. Другие же экономисты пусть называют свои построения как хотят — я не навязываю им своих терминов, но и не позволю им навязывать мне своих.

Пример третий: этногенез. То же самое. «Теории» этногенеза — это философии, и притом чаще всего философии весьма сомнительного свойства. Единственная действительно теория этногенеза — это моя. Ибо в ней предмет определён: сообщества вместе проживающих не родственников. Не нация, не народ в этнографическом смысле, не раса, а именно это — люди, которые не связаны кровным родством, но тем не менее живут вместе. А метод определён как исследование ответов на вопрос: «почему мы, не родственники, живём вместе?» И этот вопрос, заметьте, есть частный случай нашего общего вопроса: «что я сделал?» — только взятый в коллективном измерении: «что мы сделали, что живём вместе?»