Сергей Дегтярев – Гуманитарный метод (страница 4)

Но если они не находятся в одном состоянии сознания, то, по определению субъекта, они не наблюдают этот результат как субъективное явление группы. Ибо субъективное явление группы есть именно то, что наблюдается всеми членами группы совместно, образуя их общее «Я». Если же этого совместного наблюдения нет, то каждый из них наблюдает нечто своё.

И здесь мы подходим к решающему пункту. Если результат наблюдения у каждого свой — как субъективное явление, наблюдаемое одним и только одним индивидуальным субъектом, — то для других членов группы этот результат является иным. Ибо то, что вижу я один, ты, находящийся в ином состоянии сознания, не видишь. Для тебя мой результат не имеет никакого значения, ибо он тебе не дан. Он для тебя — пустой звук, моя фантазия, нечто, не заслуживающее доверия. Каждый остаётся при своей субъективной определённости, которая для другого есть неопределённость. Следовательно, об однозначности не может быть и речи.

Мы получили явное противоречие. Мы предположили, что результат однозначен, но пришли к тому, что он у других не такой как у меня, то есть не является однозначным. Следовательно, наше исходное предположение ложно. Значит, истинно обратное: если результат однозначен, то он необходимо осознаётся группой.

Что и требовалось доказать.

Вот какова сила строгого рассуждения. Наука подразумевает осознанность, но не может её обосновать, отчего всё её здание висит в воздухе. Мы же доказали, что без осознания нет и не может быть никакой однозначности, а без однозначности нет никакого научного факта. Ибо научный факт есть нечто, с чем согласны все компетентные наблюдатели. Но согласие это, как мы только что показали, есть не что иное, как пребывание в одном состоянии сознания — то есть коллективное «Я», наблюдающее субъективное явление. И горе той науке, которая это отрицает: она отрицает саму возможность своего существования.

Теперь же, вооружившись этой железной теоремой, обратим свой взор к тому скандалу в физике, который они называют «двухщелевым экспериментом». Ибо здесь наше утверждение предстаёт не как отвлечённая спекуляция, но как приговор самой природе.

Вот к чему сводится их знаменитый парадокс. Некий квантовый объект — например, электрон, эта жалкая точка, лишённая даже той доли реальности, какую мы привыкли приписывать пылинке, — направляется к преграде с двумя прорезями. Когда за этой преградой ставят экран, фиксирующий удар, то выясняется следующее. Если мы не знаем, через какую именно щель прошёл электрон, экран показывает распределение, свойственное волне, которая прошла одновременно через обе щели. Но стоит нам — о, коварство! — с помощью детектора попытаться осознать, через какую щель пролетела частица, как волшебное распределение исчезает, и экран фиксирует две грубые кучи, как если бы электрон был пулей, которая выбрала только одну щель.

Что же это означает для мыслящего ума? А означает оно в точности то, о чём мы сказали выше: осознание результата необходимо для его однозначности.

Пока я, великий и убогий субъект, не осознаю, через какую щель прошёл электрон, я не имею права утверждать о нём ничего определённого. И природа, следуя не моей прихоти, но логике самого бытия, оставляет его в состоянии неоднозначности — в этом отвратительном «ни там, ни здесь, но везде». Электрон пребывает в том первичном хаосе возможностей, который на их жаргоне зовётся «волновой функцией». Ибо, повторю, не имея осознания пути, я не могу сказать: «он прошёл либо здесь, либо там». Я должен молчать. А там, где я молчу, мир тоже не обретает голоса.

Но как только моё сознание — это проклятое око, которое нельзя вырвать, не разрушив мир — удостоверяется: «Вот! Он пошёл через левую щель!» — тогда и только тогда однозначность вступает в свои права. Ибо теперь результат осознан мной. И мир, подчиняясь той самой теореме, которая выше доказана с геометрической строгостью, обретает определённость. Электрон, словно испуганный слуга, услышавший оклик хозяина, прекращает свои волновые пляски и являет себя как частица, как единичное, как это, а не всякое.

Вот теперь мы можем спуститься с высот чистой теории на твёрдую землю практической пользы — ибо философия, которая ничего не объясняет в делах человеческих, подобна дереву, не приносящему плодов. Наша теорема имеет не только умозрительное, но и самое непосредственное практическое значение. И лучшим тому подтверждением служит область, менее всего склонная к философским вольностям, — область метрологии, то есть науки об измерениях.

Возьмём в руки любой серьёзный труд по этой дисциплине. Например, учебник Шишкина И.Ф. «Теоретическая метрология», где в первой части излагается общая теория измерений. И что же мы там обнаруживаем? В этом почтенном сочинении, предназначенном для обучения умудрённых техников, формулируется третья аксиома метрологии. И звучит она следующим образом, запомним эти слова:

«Результат измерения без округления является случайной величиной».

Вслушаемся в эту фразу. Она провозглашается как аксиома — то есть как нечто, не требующее доказательств и лежащее в основании всей науки об измерениях. Метрология, эта гордая царица точности, признаёт, что сырой, необработанный результат измерения — до того, как с ним совершат некое действие, — есть нечто случайное, то есть неопределённое, «на самом деле может быть что угодно». И только после того, как над ним совершат операцию округления, он превращается в нечто фиксированное, имеющее определённое значение.

Что же такое это округление? Округление, если посмотреть на него не глазами инженера, а глазами философа, есть не что иное, как действие осознания. Округление совершается сознанием — будь то сознание отдельного человека или, что чаще, коллективное сознание научного сообщества, которое договаривается о том, до какого знака округлять. И это действие, заметьте, превращает неоднозначность случайности — этот ужасный хаос, где «может быть что угодно», — в однозначное, твёрдое, измеренное значение.

И вот что поразительно, что должно привести в восторг всякого, кто способен соединять разрозненные истины. То, что в метрологии — в этой строгой, технической, лишённой всякой метафизической претензии дисциплине — провозглашается аксиомой, то есть недоказуемым основанием, в философии, как мы только что показали, является теоремой. Мы доказали, что осознание результата необходимо для его однозначности. Метрология же принимает это за аксиому, не доказывая, но и не имея возможности обойтись без этого. Она округляет — и тем самым, сама того не ведая, подтверждает наш тезис.

Какая же ирония! Естественные науки и их прикладные дисциплины, которые так любят свысока поглядывать на «бесплодную» гуманитарную философию, на каждом шагу опираются на истины, которые философия способна не только сформулировать, но и строго доказать. Они принимают их как аксиомы — то есть как нечто, данное свыше или от природы, — а мы, философы, выводим их с необходимостью из первых принципов. И если бы метрология когда-нибудь осознала, что её третья аксиома есть не что иное, как частный случай нашей теоремы об осознании, она, быть может, перестала бы смотреть на философию с тем высокомерным презрением, которое столь часто встречается в этих кругах. Но этого не случится, ибо осознание, увы, требует того самого действия, которого они так боятся и без которого, как мы видели, не обойтись.

Из доказанной теоремы, которая отныне должна стать краеугольным камнем всякого учения о познании, мы с необходимостью получаем следующее определение. И пусть оно покажется слишком простым тем, кто привык к многословию, — ибо истина всегда проста, а ложь нуждается в украшениях.

Цель наблюдения есть не что иное, как что-то осознать.

Вот и всё. Всякое наблюдение, лишённое этой цели, есть пустое времяпрепровождение, рассеянный взгляд, не заслуживающий имени наблюдения. Осознать — значит зафиксировать, значит перевести неопределённое множество возможностей в единственный актуальный факт, значит сказать: «это есть именно так, а не иначе». И без этого акта наблюдение не достигает своей цели.

Теперь взглянем на то, что творит под именем «научного наблюдения» современная практика — особенно в тех областях, которые мнят себя самыми точными. Что мы видим? Эта практика, одержимая манией чистоты, пытается исключить из наблюдения субъективность. Она хочет получить результат, который не зависел бы от наблюдателя, от его сознания, от его осознающего акта. Она требует, чтобы наблюдатель был невидим, неслышим, неощутим — чтобы его присутствие никак не сказывалось на том, что он наблюдает.

Но что же происходит при этом? Исключая субъективность, она по необходимости исключает и осознанность. Ибо осознанность, как мы показали, есть именно субъективное состояние — состояние «я наблюдаю субъективное явление». Уберите субъекта — и осознавать станет некому. Оставьте субъекта, но заставьте его быть «чистым», «не вмешивающимся», «объективным» — и вы лишите его того единственного действия, ради которого он вообще поставлен наблюдать. И тогда, как легко догадаться, цель наблюдения — «осознать» — оказывается недостигнутой.

Каков же плод этого безумного предприятия? А плод его — фатальные ошибки и тот самый кризис, который ныне открыто признаётся даже самыми упёртыми адептами науки, хотя причины его они, разумеется, видят не там, где следует. Возьмите, например, физическую картину квантового мира — этого позорного столпа современного естествознания. Что мы там обнаруживаем? А обнаруживаем мы картину, в которой царствует всеобщая неопределённость. В ней нет твёрдых фактов, нет однозначных состояний, нет того, что можно было бы осознать без остатка. В ней частица одновременно здесь и там, кошка одновременно жива и мертва, и всякая попытка сказать «это есть именно так» натыкается на принципиальный запрет, возведённый в ранг закона природы.