Сергей Дегтярев – Гуманитарный метод (страница 3)

При этом они, скрепя сердце, признают, что избавиться от субъективности практически невозможно. Но почему невозможно — этого они не объясняют, да и не могут объяснить, ибо объяснение потребовало бы от них заглянуть в собственные основания, а на это у них не хватает ни смелости, ни привычки к строгой мысли. Они принимают эту невозможность как досадный, но неизбежный дефект своего ремесла — примерно так, как сапожник мирится с тем, что кожа всегда имеет изъяны. Но философ, в отличие от ремесленника, обязан спросить: отчего же так?

Ответ, который мы уже подготовили всей предыдущей цепью рассуждений, прост до оскорбительности. Субъективность не есть случайная помеха, не есть грязь, которую можно смыть, если как следует постараться. Субъективность есть само условие возможности всякого наблюдения. Ибо наблюдать — значит иметь сознание, а сознание, как мы показали, есть состояние «я наблюдаю субъективное явление». Убрать наблюдателя — значит убрать само наблюдение. Очистить результат от субъективности — значит пожелать видеть невидящими глазами. Это требование столь же разумно, сколь требование нарисовать круг, который был бы одновременно и квадратом.

Но если в так называемых «классических» науках это заблуждение носит ещё довольно безобидный характер, то в квантовой физике, этой гордости нашего века, оно оборачивается настоящим умственным бедствием. Ибо там, как известно всякому, кто хоть раз заглядывал в эти мрачные глубины, с этим вообще грустно. Якобы просто от присутствия или отсутствия — внимание! — квантового наблюдателя включаются или выключаются сами физические законы.

Вслушайтесь в эту мысль, ибо она достойна либо глубочайшего презрения, либо священного ужаса. Если наблюдатель есть — мир подчиняется законам классической механики, той самой, где царит порядок, предсказуемость и причинность. Если же наблюдателя нет — тот же самый мир, словно капризное дитя, перестаёт подчиняться этим законам и начинает вести себя по законам оптики, то есть как волна, размазанная по всему пространству, нигде и везде одновременно.

Что это означает, если перевести с учёного жаргона на человеческий язык? А означает это вот что. Самые фундаментальные законы природы, которые, по заверению учёных, управляют всем сущим, включаются и выключаются в зависимости от того, есть ли кто-то, кто на них смотрит. Мир, когда его не видят, ведёт себя не так, как мир, когда его видят. Присутствие сознания — этого, заметьте, «субъективного наноса», который они так тщатся устранить — меняет сам строй физической реальности.

И это говорят те же самые люди, которые требуют исключить влияние наблюдателя на результат, дабы получить «объективную» картину. Они хотят исключить наблюдателя, но при этом вынуждены признать, что без наблюдателя мир ведёт себя совершенно иначе — и эти инаковости они даже снабдили разными названиями и разными уравнениями. Они выгоняют сознание в дверь, а оно возвращается в окно, да ещё и в образе властелина, который решает, каким законам изволит подчиняться мироздание.

Какая же из этого следует мораль для всякого, кто не потерял способности мыслить? А вот какая. Тщетна мечта науки о мире, очищенном от субъекта. Ибо субъект — не случайный гость в этом мире, не паразит, искажающий чистую картину бытия. Субъект есть условие, при котором вообще возможна какая бы то ни было картина. Требование исключить наблюдателя из наблюдения есть не просто техническая трудность — это логическая ошибка, ошибка, которая, будучи доведена до своего предела, как в квантовой физике, обнаруживает свою полную несостоятельность. Мир без наблюдателя не есть «более истинный» мир; он есть мир, о котором мы не можем сказать ровно ничего, кроме того, что в нём, по иронии судьбы, действуют совсем другие законы. И это признание, сделанное самой строгой из наук, стоит дороже любых философских трактатов.

После всех этих отвлечённых рассуждений полезно, наконец, обратиться к самому обыденному примеру, дабы показать, что наша метафизика не витает в заоблачных высях, но пронизывает собою каждое, даже самое ничтожное мгновение повседневной жизни. Ибо истинная философия должна выдерживать испытание простотой, а не только глубиной.

Рассмотрим следующую ситуацию, доступную каждому, у кого есть глаза и способность смотреть вверх. Некая группа людей наблюдает небо. Цель их проста и незамысловата — обнаружить самолёт. Они всматриваются в голубую пустоту, каждый сам по себе, но соединённый общей задачей. В какой-то момент один из них вскрикивает: «Вон, вижу самолёт!» — и указывает рукой в определённую сторону.

И вот здесь начинается то, что для поверхностного наблюдателя есть лишь незначительный бытовой эпизод, а для нас — драгоценное свидетельство. Остальные начинают смотреть в указанном направлении. И что же? Одни самолёт увидели, а другие — нет, как ни напрягали зрение. При этом те, кто увидел, немедленно начинают обмениваться друг с другом подробностями: «Вон, смотри, как он блестит на солнце», «Он пересекает то маленькое облачко», «У него, кажется, два двигателя». Они уточняют ориентиры, подтверждают увиденное друг другу.

Что произошло в этот момент с теми, кто увидел самолёт? Они, согласно нашей прежней строгой терминологии, вошли в одно состояние сознания. Ибо они наблюдают одно и то же явление — не просто физический объект «самолёт», но явление, которое субъективно для всей этой группы, для всех, кто может сказать «я вижу самолёт». Это «нечто» — видимый самолёт — принципиально недоступно тем, кто его не видит. Вы можете описывать им его положение словами, но передать само видение, само присутствие этого серебристого тела в небе — никогда. Следовательно, это «нечто» есть субъективное явление, наблюдаемое одним и только одним субъектом — а именно, группой тех, кто видит.

А что же те другие, которые смотрят в ту же сторону, но самолёта не видят? Находятся ли они в состоянии сознания? Безусловно. Они не спят и не в обмороке. Но их состояние сознания — иное. Они наблюдают небо, облака, может быть, птицу или просто голубизну. Но они не наблюдают того, что наблюдают первые. Поэтому о них можно сказать так: они что-то наблюдают, да, но не в том состоянии сознания, в котором самолёт видно.

Одни — те, кто видит, — осознают наличие самолёта. Для них самолёт есть, он дан, он присутствует в их мире с той же несомненностью, с какой для присутствующих в комнате присутствует этот стул. Другие же, кто смотрит в ту же точку и видит только пустоту, не осознают его наличия. Для них самолёта нет. И пока они не начнут видеть — то есть пока их зрение не перестроится, пока они не поймут, куда именно смотреть, — они будут пребывать в неведении, которое никакие описания не могут устранить.

Вот перед вами, во всей своей простоте, механизм возникновения и разделения сознаний. Группа «видящих самолёт» образует один коллективный субъект с общим «Я» — ибо они наблюдают одно, недоступное другим. Группа «не видящих» — точнее множество отдельных субъектов, каждый со своим частным наблюдением пустого неба. И горе тому, кто попытается доказать невидящему, что самолёт «объективно существует». Ибо для невидящего он не существует ровно до того момента, пока его глаз не научится различать то, что видят другие. А научится он этому, только войдя в их состояние сознания — то есть начав наблюдать то же самое субъективное явление.

Так обыденный пример вскрывает онтологическую структуру, которая в иных обстоятельствах остаётся скрытой за толщей привычки. И тот, кто однажды понял этот пример, понял всё.

Теперь, дабы никто не мог упрекнуть нас в том, что мы обходим стороной те требования, которые наука предъявляет к наблюдению, следует воздать должное справедливости. Ибо наука, при всех её заблуждениях, всё же не столь наивна, как может показаться. Она, по крайней мере, подразумевает в акте наблюдения нечто большее, нежели простое разглядывание. От наблюдения она требует целесообразности, преднамеренности, планомерности, систематичности — словом, всего того, что отличает осознанное действие от случайного взгляда. В этом она права, хотя и не умеет обосновать свою правоту.

Я же, в отличие от этих господ, не стану ничего «подразумевать», ибо подразумевание есть лазейка для недомыслия. Я докажу теорему, и докажу её с той строгостью, какая приличествует геометрии. Теорема же эта гласит следующее:

Осознание результата необходимо для его однозначности.

Звучит просто, но за этой простотой скрывается пропасть, в которую наука боится заглянуть. Приступим к доказательству.

Предположим противное тому, что требуется доказать. Предположим, что для некоторой группы, которую мы мыслим, как единый субъект, результат наблюдения однозначный. То есть все они согласны с тем, что в результате никакой двусмысленности нет. При этом, однако, допустим, что этот результат группой не осознаётся. Что это означает — «не осознаётся»? А означает это, согласно всем предыдущим определениям, что они не находятся в одном состоянии сознания относительно этого результата. Ибо осознание, как мы показали на примере с самолётом, есть не что иное, как пребывание в том состоянии сознания, где данное явление присутствует как наблюдаемое всеми.