Сергей Дегтярев – Гуманитарный метод (страница 2)

Если же подойти к делу с той строгостью, которую требует философия, а не школьное легковерие, то немедленно обнаружится следующее: весь этот величественный тезис есть не более чем гипотеза, и притом гипотеза, никогда и никем не доказанная. Ибо каким образом могла бы наука — вся целиком, от первого до последнего своего положения — выйти за пределы того, чем она сама является? А наука есть не что иное, как определённое содержание сознания, определённый порядок, налагаемый нами на наши же представления. Каждое наблюдение, каждый эксперимент, каждый вывод совершаются в поле сознания и только в нём.

Следовательно, наука ровно ничего — подчеркнём это со всей возможной решительностью — ничего не может знать о том, что происходит, когда сознания нет. Утверждать, что мир продолжает существовать в отсутствие всякого сознания, значит приписывать себе знание о непредставимом состоянии. А это есть не что иное, как догматизм в самом худшем его смысле — догматизм, который, не имея никаких оснований, тем не менее требует всеобщего согласия.

Истинный мыслитель, в отличие от школьного учёного, предпочтёт честное незнание лживой уверенности. Он скажет: «Мне дан мир в моём сознании, и это несомненно. Всё, что сверх этого, есть дерзновенная игра ума, выдаваемая за истину». И с этим ничего не поделать, как бы ни возмущались те, кто привык к удобным иллюзиям.

Итак, дабы не впасть в недоразумение, столь частое среди тех, кто привык мыслить поспешно и ярлыками, следует прямо ответить на вопрос, который уже, без сомнения, возник в голове читателя: отрицаю ли я, что мир существует вне сознания? Отнюдь нет. Ибо отрицать недоказанное — значит впадать в столь же необоснованный догматизм, как и утверждать его. Моя позиция, если выражаться с предельной точностью, состоит в ином: я лишь утверждаю, что вы мне этого не докажете. И никогда не докажете, как бы ни пыжились.

Далее. Я отлично понимаю, сколь удобно и практично это утверждение — что мир продолжает существовать, когда я нахожусь вне сознания, то есть сплю, пребываю в обмороке или умер. С этой верой человек спокойно ложится спать, не опасаясь, что вселенная испарится до утра. С этой верой учёный препарирует труп, полагая, что его работа имеет смысл даже после смерти наблюдателя. С этой верой можно действовать, не впадая в головокружение. И я не столь жесток, чтобы отнимать у людей эту спасительную подпорку.

Более того. Если бы наука — это великое предприятие человеческого рассудка — объясняла всё, если бы в её здании не было ни трещин, ни тёмных углов, ни загадок, которые она вынуждена обходить молчанием, — тогда, возможно, мы согласились бы принять эту гипотезу как рабочее допущение, закрыв глаза на её недоказуемость. Но наука не объясняет всё. Более того, она не объясняет даже самое главное. Она умеет исчислять, взвешивать, предсказывать повторяющееся, но перед вопросом о том, почему вообще существует нечто, а не ничто, или перед вопросом о сознании как таковом, она вынуждена либо умолкать, либо делать жалкие жесты в сторону будущих поколений.

И здесь возникает подозрение, от которого мороз идёт по коже у всякого, кто способен мыслить самостоятельно: не лежит ли именно в этом недоказанном и недоказуемом допущении — что мир существует вне сознания — самоограничение науки, тот невидимый порог, за который она переступить не смеет? И не породило ли это самоограничение тот самый кризис, который ныне с очевидностью обнаруживает себя во всех основаниях научного знания?

В самом деле, если твёрдо верить, что мир существует сам по себе, независимо от всякого сознания, то неизбежно приходится объяснять само сознание как некое позднее и случайное порождение этого мира. Но тогда возникает порочный круг: сознание производится миром, который дан только в сознании. Это либо логический скандал, либо честное признание в том, что фундамент здания покоится на песке. И пока наука упорствует в своей недоказанной вере, до тех пор кризис её будет лишь углубляться, и никакое накопление фактов не принесёт ей спасения. Ибо факты — они тоже в сознании, а не вне его.

После всего сказанного необходимо, наконец, ответить на вопрос, который, подобно дамоклову мечу, висит над всякой метафизикой: как возникает это «Я»? Не кажущееся «Я», не выученное, не навязанное обычаем, но подлинное — то, которое наблюдает субъективные явления.

Для этого оставим на время привычное представление, будто субъект всегда есть нечто единичное, размером с человеческое тело. Ничто не мешает нам, кроме косности мышления, помыслить субъект как иную величину. Пусть субъектом будет некоторая социальная группа. И пусть существует нечто, что наблюдается каждым членом этой группы — но при этом принципиально, по самой своей природе, недоступно никому, кто к этой группе не принадлежит.

Тогда, согласно данному ранее определению, это «нечто» есть не что иное, как субъективное явление, ибо оно наблюдается одним и только одним субъектом. А именно — данной социальной группой, взятой как целое.

И вот что отсюда следует, и это следует принять, как бы ни восставала против этого привычка к одиночному «Я»: эта социальная группа, выступающая в роли наблюдателя недоступного другим «нечто», обретает собственное «Я». Не в переносном смысле, не как поэтическая метафора, но в строгом значении этого слова. Сие есть самоидентификация группы. Когда группа наблюдает то, чего никто другой наблюдать не может, она есть «Я». И больше никакого «Я» у неё нет.

Более того. Состояние, в котором группа наблюдает это своё сокровенное «нечто», есть не что иное, как сознание группы. И это значит, что все члены данной группы, будучи хотя и порознь отдельными людьми, в акте этого наблюдения находятся в одном и том же состоянии сознания. И эта картина, заметьте, выглядит совершенно одинаково — описывайте ли вы её от первого лица («я вижу победу») или от третьего («мы видим победу»). Различие здесь только в словесной одежде, но не в сути дела.

Здесь неизбежно восстанет читатель, ещё не вполне освободившийся от оков индивидуалистического предрассудка. Он воскликнет: «Но это же нелепость! Я — один. Как группа может быть мной? Где же тут моя неповторимая единичность, моё сокровенное одиночество?»

На это я отвечу не длинным рассуждением, но коротким вопросом, который каждый должен задать самому себе. Ответь, если сможешь честно: ты когда-нибудь болел за команду?

Представь. Твоя команда забивает гол, не как прошедшее время как настоящее. Ты видишь это. Рядом с тобой стоит фанат команды соперника. Он видит то же самое событие — полёт мяча, движение игроков, падение вратаря. Вы оба видите один и тот же набор движений в пространстве и времени. И тем не менее, утверждаю я, вы наблюдали разное.

Ты наблюдаешь победу. Он наблюдает поражение.

И вот это разное — победа здесь, поражение там — принципиально недоступны друг другу. Ты не можешь наблюдать его поражение, как бы ни старался. Он не может наблюдать твою победу, даже если ты будешь описывать его самыми яркими словами. Он может понять умом, что ты чувствуешь, но наблюдать твою победу как свою — никогда.

Теперь ответь: кто наблюдал победу? Ты один?

Нет. Ты и все, кто болеет за твою команду. Все они наблюдают ту победу, которая закрыта для чужих. Вы — в этот миг — не множество отдельных «Я». Вы — один субъект. Ваше «Я» — общее. Ибо наблюдаемое вами, это «нечто», по определению не наблюдается никем другим. А что наблюдается одним и только одним субъектом, то и образует его подлинное «Я».

Различие же между индивидом и группой есть различие не сущности, а только границы. Индивид — это случай, когда граница проходит между тобой и всеми остальными людьми, где каждый сам за себя. Группа — это случай, когда граница проходит между «нами» и «ими», где внутреннее пространство становится общим, а внешнее — чужим.

Это не два разных феномена. Это один феномен на разных уровнях. Как вода остаётся водой — и в капле, и в океане, и в паре, — так и «Я» остаётся «Я»: и у одного человека, и у многих, соединённых общим наблюдением.

И теперь, надеюсь, становится понятным, что значит исходная аксиома: сознание первично не индивидуально. Она не отрицает тебя, испуганный читатель. Она не пытается растворить твою драгоценную единичность в безликой массе. Напротив: она объясняет, откуда ты вообще взялся. Ибо прежде, чем научиться говорить «Я» о себе одном, ты научился говорить «Мы» — там, где граница проходила между твоим родом и чужим, между твоей стаей и чужой. Индивид есть лишь позднейшая дифференциация внутри этого первичного коллективного сознания. И кто этого не видит, тот, подобно человеку, изучающему океан по одной-единственной капле, обречён на жалкое и неполное знание.

Что не так с научным наблюдением

Теперь, после того как мы установили природу «Я» и сознания, следует обратиться к тому печальному зрелищу, которое представляют собой так называемые «науки», когда они сталкиваются с вопросом о наблюдателе. Ибо здесь, как нигде, обнаруживается то жалкое состояние, в которое привело себя человеческое познание, возомнившее, будто можно мыслить мир, забыв при этом о самом мыслящем.

В чем состоит пресловутая проблема научного наблюдения? Она формулируется примерно так: к процессу наблюдения предъявляется требование — о, какое благородное и вместе с тем наивное требование! — исключить влияние наблюдателя на результаты наблюдения. Ибо, как мнится этим господам в лабораторных халатах, только тогда результаты будут «очищены от субъективных наносов». Они мечтают о некой чистой, девственной реальности, которая явила бы себя сама по себе, без всякой примеси того, кто на неё взирает.