Сергей Чувашов – Ты — моя ошибка в системе. Чувственный нейро-нуар (страница 3)

Айра пожала её. Ладонь была горячей, жёсткой, и в этом прикосновении не было ничего официального. Только обещание. Только начало чего-то, что она не умела назвать.

— Тогда пошли, — сказал Орест, вставая. — Твой парень-робот, наверное, уже объявил розыск. Нам нужно убраться с этой фабрики до темноты. А потом я покажу тебе, как пахнет настоящий дождь.

— Он не пахнет ничем, — сказала Айра.

— Пахнет. Просто ты забыла.

Он взял её за руку — так же естественно, как дышал. И повёл к выходу.

Айра шла следом, чувствуя под ногами битое стекло и ржавую стружку, и впервые за долгое время ей не хотелось, чтобы этот путь закончился.

Где-то в затылке чип затих. Сдался. Или сломался.

Или, может быть, просто впустил свет.

Глава 3. Ничейная земля

Они шли через пустырь уже два часа, а небо над головой всё не могло решить — то ли расплакаться, то ли сгореть закатом. И город Искра остался далеко позади — его шпили и стеклянные иглы теперь казались Айре не украшением горизонта, а надгробием. Она никогда не видела столько пустого пространства. Без асфальта. Без охраны. Без камер.

— Это Ничейная земля, — сказал Орест, когда они остановились у полуразрушенной автобусной остановки. Надпись на ней была старая, довоенная, с выцветшими буквами: «Добро пожаловать в район Лесной». — Три года назад здесь была нормальная жизнь. Магазины, школы, парк. Потом признали экономически невыгодным. Отключили энергию. Людей выселили в Искру. Некоторых — силой.

— А ты как здесь оказался?

— Родился, — коротко бросил Орест. — У меня нет прописки в Искре. Нет допуска. Я никогда там не жил. Только бегал по тоннелям, как крыса, и выживал. И, знаешь, — он повернулся к ней, заходящее солнце окрасило его лицо в ржавый, тревожный цвет, — я благодарен системе за это. Потому что если бы я вырос в вашем стерильном аду, я бы уже давно повесился на собственной рубашке.

Айра вздрогнула от такой прямоты. В Искре не говорили о смерти. О ней не думали. Она была просто «биологической утилизацией», пункт в договоре.

— Ты всегда был таким? — спросила она тихо. — Злым?

— Я не злой. — Орест опустился на корточки и сорвал травинку — настоящую, зелёную, живую, пробившуюся сквозь трещину в асфальте. — Я просто живой. А живым быть больно. Не знала?

Он протянул ей травинку. Айра взяла — кончиками пальцев, как опасный экспонат. Она помнила траву. Когда-то, очень давно, бабушка водила её в центр ботанической симуляции. Но там трава была пластиковая, пахла химией. А эта — пахла землей, дождём, чем-то горьковатым и сладким одновременно.

— Это… потрясающе, — выдохнула она.

— Это просто сорняк, — усмехнулся Орест. — Растёт там, где его не ждут. Как я. Как ты сейчас.

Он встал, отряхнул колени и кивнул куда-то в сторону заросшего леса:

— Нам туда. За деревьями — Свободные топи. Не пугайся названия. Там не болото в прямом смысле. Просто земля, на которой нет чипов, нет камер, нет законов. Только люди. И звери. И иногда — свобода.

— Люди без законов — это хаос, — машинально сказала Айра. Уставка из Департамента, въевшаяся в подкорку.

— Люди без законов — это люди, — парировал Орест. — Со всей их дрянью и красотой. Я лучше буду жить среди убийц, которые плачут по ночам, чем среди ангелов, у которых души нет.

Айра замолчала. Она не знала, что ответить — может быть, потому что впервые в жизни услышала правду, от которой не спрячешься за инструкцией.

Дорога через лес оказалась длиннее, чем обещал Орест. Тропинка петляла между корявыми берёзами и старыми дубами, ветви хлестали по лицу, под ногами чавкала сырая земля. Айра уже три раза пожалела, что на ней форменные брюки и тонкая куртка — не для леса, не для бегства. Орест, напротив, чувствовал себя здесь как рыба в воде. Иногда он останавливался, прислушивался к чему-то, чего она не слышала, и кивал: «проходим», «всё чисто», «здесь была лиса, смотри следы».

— Ты как будто родился в этом лесу, — заметила Айра, когда они перебирались через поваленный ствол.

— Почти, — отозвался он, подавая ей руку. — Меня выгнали из Искры в десять лет. Чип не вживили — родители отказались. Сказали: «пусть растёт человеком». Система посчитала это преступлением. Родителей перепрошили. Меня — просто выкинули. Как мусор. Потому что в Искре нет места людям.

— И ты выжил?

— Как видишь. — Он помог ей спуститься, и на секунду его ладонь задержалась на её талии. Совсем коротко. Но Айра почувствовала это всем телом — горячее пятно, которое не остывало ещё несколько минут. — Сначала было страшно. Потом — просто трудно. А потом я понял, что на свободе умирать веселее, чем в клетке жить. И перестал бояться.

— Совсем?

— Почти. — Он взглянул на неё искоса. — Боюсь только одного. Что когда-нибудь полюблю. И не смогу защитить.

Тишина повисла между ними густая, как смола. Айра отвела глаза. Ей показалось, или его голос дрогнул на последнем слове? Или это у неё дрожит внутри всё — от голода, от усталости, от этого странного, пугающего ощущения, что она стоит на краю пропасти и хочет прыгнуть?

— Пошли, — сказал Орест резко, отпуская её. — Скоро стемнеет. В лесу водятся не только лисы.

Лес кончился внезапно — как будто кто-то провёл невидимую черту, за которой деревья расступились, открывая поле и крошечную избушку у самого болота. Не топи, а настоящего, тёмного, с ряской и запахом сероводорода болота.

— Мы здесь? — разочарованно спросила Айра.

— Здесь, — подтвердил Орест. — Это база. Не дворцовая, прости. Зато своя.

Он толкнул дверь, которая держалась на одной петле, и жестом пригласил внутрь. Айра шагнула через порог и замерла.

Избушка была крошечной — одна комната с печкой, застеленная старыми тряпками вместо ковра. В углу — матрас, накрытый пледом. На столе — керосиновая лампа, грязная кружка, несколько книг с обгоревшими корешками. Пахло супом, дымом и чем-то сладким — может быть, дикими ягодами.

— Ты здесь живёшь? — спросила Айра, не веря глазам. Это был не дом. Это была нора.

— Здесь, — спокойно ответил Орест, зажигая лампу. — Другого нет. И не будет. Я не строю иллюзий.

Он пододвинул к ней табуретку, налил в кружку воды из кувшина — мутноватой, пахнущей железом.

— Пей. Не бойся, не отравлю. Источник в двухстах метрах, я его проверял.

Айра взяла кружку. Руки тряслись — то ли от холода, то ли от всего сразу. Она сделала глоток. Вода была холодной, жёсткой, с привкусом ржавчины и мха. И — невероятно, необъяснимо — вкусной. Настоящей.

— Спасибо, — сказала она хрипло.

— Не за что. — Орест сел напротив, на ящик из-под снарядов. — Теперь рассказывай. О себе. Не протокол. Не отчёт. Просто — кто ты. Я чувствую твои эмоции, но хочу услышать словами.

— Я… — Айра запнулась. Как рассказать о себе, если она сама себя не знала? — Я детектив. У меня есть парень Лин. Мы должны подписать брачный контракт. У меня аллергия на синтетический кофе. Я люблю смотреть на дождь. Даже искусственный. Всё.

— Врёшь, — тихо сказал Орест. — Не в словах — в умалчивании. Ты не сказала, чего хочешь.

— Я не знаю.

— Знаешь. Просто боишься произнести вслух. — Он наклонился ближе, лампа отбрасывала прыгающие тени на его лицо. — Чего ты хочешь, Айра?

Она хотела зажмуриться. Спрятаться. Нажать кнопку вызова подкрепления. Но кнопки не было. Была только тьма за окном, запах супа и эти глаза — слишком глубокие, чтобы в них можно было не утонуть.

— Я хочу… — Голос сорвался. — Я хочу чувствовать. Всё. Даже боль. Даже страх. Я хочу проснуться утром и знать, что этот день — не повторение предыдущего. Я хочу, чтобы меня кто-то обнял не потому, что иначе система начислит штрафные баллы. А потому, что… потому что не может иначе.

Орест молчал. Смотрел. И в этом молчании было столько понимания, что Айре захотелось разрыдаться.

— Я могу, — сказал он наконец. — Обнять. Не потому, что система. А потому, что ты сейчас — самое живое, что я видел за последний год. И мне страшно, что ты исчезнешь.

Он протянул руки. Не спеша, давая ей возможность отшатнуться.

Айра не отшатнулась.

Она шагнула сама.

Объятие было неуклюжим, жёстким, совсем не таким, как в голографических мелодрамах. Орест пах лесом, дымом, потом. Его пальцы вцепились ей в спину так сильно, что затрещала ткань куртки. Он дрожал. Айра чувствовала, как дрожит этот вечно смеющийся, бесстрашный парень — мелкими, нервными толчками, как загнанный зверь, который наконец-то добежал до безопасной норы.

— Ты не представляешь, — прошептал он ей в волосы, — как это тяжело — быть одному. Всё время. Каждый день. Видеть чужие эмоции, но не иметь права прикоснуться, потому что любой контакт с "чистым" — смерть. Я три года не обнимал никого. Совсем.

— А я никогда, — прошептала Айра в ответ. — Никого. По-настоящему. Только по инструкции "поддержка партнёра: легкое касание плеча, не более 2 секунд".

Они стояли так посреди убогой избушки, прижавшись друг к другу, как два потерянных зверька. Где-то за окном ухала сова, печка потрескивала дровами, и в этом шорохе было что-то первобытное, древнее, то, что никакой чип никогда не сможет записать в протокол.

— Орест, — позвала Айра тихо.

— М?

— Ты сказал, что боишься полюбить. А что если уже поздно?

Он отстранился. Посмотрел на неё. В его глазах не было улыбки — только растерянность и какой-то дикий, почти испуганный свет.

— Не говори так, — попросил он хрипло. — Пожалуйста. Не сейчас. Ты завтра уйдёшь в Искру. К своему Лину. К брачному контракту. А я останусь здесь. И если я сейчас поверю… мне будет не выжить потом.