Сергей Чувашов – Ты — моя ошибка в системе. Чувственный нейро-нуар (страница 4)

— А если я не уйду?

— Ты уйдёшь. — Он отпустил её, отступил к печке, запустил пальцы в волосы. — Вы, "чистые", всегда уходите. Потому что Свободные топи — это не для вас. Здесь нет горячей воды. Нет связи. Нет будущего. Только грязь, холод и вечный страх, что завтра придут дроны. Ты это не выдержишь.

— Откуда ты знаешь, что я не выдержу?

— Потому что ты — как та травинка, — он махнул рукой в сторону леса. — Ты проросла сквозь асфальт, но асфальт — это всё, что ты знаешь. Если тебя пересадить в дикую землю, ты засохнешь. У тебя нет корней для этой почвы.

— А ты? — Айра повысила голос. — У тебя есть корни?

— У меня — сорняк. — Орест усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Сорняк выживет где угодно. Даже в аду.

Он замолчал, отвернулся к печке, начал ворошить угли. Спина напряжена, плечи ссутулены — совсем не героическая поза. Просто уставший парень, который слишком долго был один.

Айра смотрела на него и вдруг поняла одну очень простую, очень страшную вещь. Чип в её затылке не выл. Не жужжал. Не пытался блокировать эмоции. Он просто… молчал. Сломался. Или сдался. И теперь её сердце колотилось так, будто хотело выпрыгнуть из груди — не для галочки, не по расписанию, а потому что рядом стоял Орест. Просто стоял. И этого было достаточно, чтобы весь её мир перестал быть серым.

— Останься, — вдруг сказала она.

Он замер, не оборачиваясь.

— Что?

— Останься. — Она шагнула к нему. — Не уходи. Я не прошу тебя… Я не знаю, что я прошу. Просто не оставляй меня одну сейчас. Пожалуйста.

Орест медленно повернулся. В отсветах печки его лицо было растерянным, совсем мальчишеским, без этой его вечной насмешливой маски.

— Ты уверена?

— Нет. — Айра подошла вплотную. — Но я хочу узнать, каково это — быть неуверенной. Без чипа. Без инструкции. Просто — жить.

Он протянул руку — ту самую, которой касался её виска в тоннеле — и очень осторожно, как будто она была из стекла, убрал прядь волос с её лица.

— Твои глаза, — сказал он тихо. — Сейчас они не серые. В них есть цвет. Настоящий. Золотой. Я никогда не видел таких у "чистых".

— Это ты виноват, — выдохнула Айра. — Ты сломал мой чип.

— Я сломал твою клетку, — поправил он. — А чип сломался сам. Не выдержал такого количества жизни. Знаешь, что это значит?

— Что?

— Что теперь ты — сбойная. Такая же, как я. И обратной дороги нет.

Айра почувствовала, как пол уходит из-под ног — не физически, а душевно. Она вдруг осознала: он прав. Её чип молчит. В архивах Департамента уже наверняка есть отметка о её дестабилизации. И если она вернётся в Искру, её не встретит Лин. Её встретит психокорректор. А потом — тихая, чистая комната и процедура, после которой от прежней Айры не останется ничего.

— Значит, я теперь беглая, — сказала она вслух, пробуя это слово на вкус. Оно оказалось горьким. И сладким одновременно.

— Беглая и опасная, — кивнул Орест. — Таких, как ты, система ненавидит больше всего. Потому что ты была внутри. Видела, как всё работает. И теперь ты — бомба замедленного действия.

— А ты не боишься, что я взорвусь рядом с тобой?

Он улыбнулся — той самой настоящей, негромкой улыбкой, от которой внутри Айры всё переворачивалось.

— Я только об этом и мечтал последние два года, — сказал он. — Чтобы рядом кто-то взорвался. Чтобы не одному. Потому что один — это не жить. Это просто — не умирать.

Он взял её за руку. Молча. Не спрашивая разрешения. Просто — сжал пальцы, и Айра сжала в ответ.

— Ложись спать, — сказал Орест, кивнув на матрас в углу. — Я посторожу у двери. Завтра у нас много дел.

— А ты?

— А я привык не спать. Сорняки спят мало.

— Тогда я тоже не буду.

— Айра.

— Орест.

Они смотрели друг на друга в свете умирающей печки. Где-то за окном завыл ветер, и первый настоящий дождь — не распылённый по расписанию, а тяжёлый, холодный, пахнущий грозой — ударил по крыше.

— Ладно, — сдался Орест. — Иди сюда. Будем не спать вместе. Но если ты меня толкнёшь во сне, я расскажу всему лесу, как грозный детектив храпит.

— Я не храплю!

— Откуда ты знаешь? Тебе никто не говорил. Лин? Он бы побоялся нарушить правила вежливости.

Айра фыркнула. Настоящий, невежливый, короткий смех вырвался из груди неожиданно, как чих. Орест посмотрел на неё с таким выражением, будто она подарила ему звезду.

— Вот, — сказал он тихо. — А говорила, что не умеешь смеяться.

— Это не смех, это нервное.

— Это лучшее, что я слышал за три года. — Он потянул её к матрасу. — Иди. Завтра будет трудно. Сегодня — просто будем.

Они легли рядом — неуклюже, с зазором в ладонь, который ни один из них не решался нарушить. Плед на двоих был слишком тонким, и Айра чувствовала тепло его тела через ткань куртки. Дождь барабанил по крыше всё сильнее, и в этом ритме было что-то убаюкивающее, древнее, как сама земля.

— Орест, — позвала она спустя минуту.

— М?

— Спасибо, что прыгнул в тоннель. И что не дал мне нажать на спуск.

— Спасибо, что не нажала. — Он повернул голову, и в темноте она почти физически ощутила его взгляд. — Знаешь, я ведь мог убежать один. И не выводить тебя на эмоции. Но когда я тебя увидел… там, на платформе… я понял, что без тебя моя борьба ничего не стоит. Потому что бороться есть за что только тогда, когда есть кому сказать "посмотри, я это сделал".

— И что ты сделал?

— Ещё ничего. Но сделаю. Обещаю. — Он помолчал. — Айра?

— М?

— Ты сейчас думаешь о Лине?

Она закрыла глаза. Перед внутренним взором возникло идеальное лицо, выглаженная рубашка, равнодушный голос: «твой биоритм требует 2100 калорий».

— Нет, — честно сказала она. — Я думаю о том, что дождь пахнет иначе, чем я помнила. В детстве он пах чистотой. А сейчас — землей, страхом и надеждой. Очень странный запах.

— Это запах свободы, — сказал Орест. — Он всегда пахнет страхом. Потому что бояться — это тоже свобода. Иметь право бояться.

Он замолчал. Его дыхание стало ровнее. Айра подумала, что он уснул — и только тогда, осмелев, подвинулась чуть ближе, касаясь плечом его плеча. Ткань куртки была шершавой, пуговица впивалась в ключицу. Но отступать не хотелось.

Она лежала и слушала дождь. Чип молчал. В голове было пусто и звонко, как в заброшенном доме, куда наконец-то впустили воздух.

И в этой пустоте рождалось что-то новое. Непонятное, пугающее, прекрасное.

Она не знала ещё, что это называется «влюблённость». Потому что в Искре такого слова не существовало. Там было только «партнёрская совместимость» и «репродуктивный контракт».

Но Орест, наверное, знал. И молчал. Потому что, если назвать это вслух — отступать будет некуда.

Под утро дождь кончился. Сквозь щели в крыше пробился серый, предрассветный свет. Айра открыла глаза и поняла, что спит, положив голову Оресту на плечо, а его рука лежит на её талии — тяжелая, тёплая, совершенно чужая и в то же время родная, как будто всегда там была.

Она не убрала её. И он не убрал.

И это молчаливое «да» было громче любых слов.

Когда Орест проснулся, Айра уже сидела на пороге избушки и смотрела, как над болотом поднимается туман. Белый, плотный, волшебный — совсем не похожий на искусственные облака Искры.

— Ты не сбежала, — сказал он хриплым со сна голосом. В нём звучало удивление.

— А ты ждал, что сбегу?