Сергей Чувашов – Ты — моя ошибка в системе. Чувственный нейро-нуар (страница 2)

— Это против всех правил.

— Правила придумали мёртвые для мёртвых. А ты живая. Я вижу.

Сирены приближались. Где-то над головой загрохотал поезд на параллельной ветке, и тоннель задрожал мелкой, нервной дрожью.

Айра подняла нейтрализатор. Нацелилась ему в грудь. Орест не шелохнулся. Его глаза — эти серо-зелёные, с золотыми искрами, которых не могло быть у нормального человека — смотрели спокойно. Не умоляли. Не боялись. Просто ждали.

— Если ты прикоснёшься ко мне, — сказал он, — твой мир рухнет. Не потому, что система тебя накажет. А потому, что ты поймёшь: всё, во что ты верила — ложь. Ты не робот, Айра. Ты просто напуганный ребенок в теле полицейского. И я был таким же. Пока не вырвал чип сам. Своими руками. Знаешь, как это больно?

Он расстегнул воротник плаща. На шее, прямо у основания черепа, зиял рваный, давно заживший шрам — неровный, багровый, страшный.

Айра смотрела на этот шрам, и её собственный чип вдруг завыл на одной ноте, загорелся красным — тревога, перегрузка, угроза дестабилизации. На внутренней сетчатке вспыхнула надпись: «НЕМЕДЛЕННО ПРИМЕНИТЕ НЕЙТРАЛИЗАТОР. НАРУШИТЕЛЬ УРОВНЯ ОПАСНОСТИ — КРИТИЧЕСКИЙ».

— Видишь? — тихо сказал Орест. — Даже твоя система в панике. Потому что она знает: я — то, чего она боится больше всего. Свободный человек с живым сердцем. И ты сейчас на распутье.

— Заткнись, — выдохнула Айра. Рука с нейтрализатором дрожала. — Просто заткнись, пожалуйста.

— Не заткнусь. — Он шагнул ближе. Ещё шаг. Теперь их разделяло не больше ладони. Айра чувствовала жар его тела — сквозь холодный воздух тоннеля, сквозь её форму, сквозь чип, который уже не справлялся. — Потому что, если я замолчу, ты нажмёшь на спуск. И тогда я умру. Не физически — меня перепрошьют, и от меня ничего не останется. Но я умру, зная, что ты тоже умерла за секунду до этого. Там, внутри. Навсегда.

— Ты ничего обо мне не знаешь! — крикнула она, и эхо ударило в стены, разлетелось на сотни осколков.

— Я знаю, что ты плакала в восемь лет, когда умерла твоя собака. Что ты сломала палец в двенадцать, намеренно, потому что боль была единственным чувством, которое чип не мог заблокировать. Что ты каждую ночь смотришь в потолок и считаешь не овец, а дни, оставшиеся до конца жизни. Потому что тебе нечем их наполнить.

Айра замерла. Холод прошёл по спине, заставляя волоски на руках встать дыбом.

— Как… как ты это узнал?

— Я же сказал. Я чувствую. — Орест поднял руку и, очень медленно, чтобы она могла отстраниться, коснулся её виска. Там, где под кожей пульсировал чип. — Твои воспоминания — они как раненные птицы. Бьются в клетке. Ты их не чувствуешь, но они есть. И они кричат.

Прикосновение было лёгким, почти невесомым. Но Айру ударило током — не метафорически, а самым настоящим, физическим разрядом. Чип взвизгнул, по телу прошла судорога, и на секунду мир перед глазами распался на пиксели.

А потом… потом она увидела.

Не глазами — всем существом. Вот мама смеётся на кухне, пахнет корицей. Вот она, маленькая, бежит по мокрой траве босиком, и трава щекочет пятки. Вот первый поцелуй — в десять лет, с мальчишкой из соседнего подъезда, неловкий, мокрый, но такой сладкий, что кружится голова. А потом — резкая вспышка, боль в затылке, и все эти краски гаснут. Остается серый, выбеленный мир Департамента чистоты. Остаются инструкции. Остается Лин с его идеальной улыбкой. Остается пустота.

— Отпусти, — прошептала Айра, хотя не хотела, чтобы он отпускал.

— Не могу. — Его голос сорвался. — Я тоже тебя чувствую, понимаешь? Не только ты меня. Ты — как огонь. Я думал, что у вас, у "чистых", внутри мертво. А у тебя — пожар. Самый настоящий. И если я сейчас уберу руку, он погаснет. А я не хочу. Чёрт, я совсем не хочу.

Сирены завыли совсем близко. На стенах тоннеля заплясали красные отсветы — дроны уже заходили на перехват.

— Нам нужно выбираться, — сказала Айра, и её собственный голос прозвучал чужим. Хриплым, испуганным. — Если они нас найдут, перепрошьют обоих.

— Значит, ты со мной? — Орест улыбнулся. В темноте тоннеля его улыбка казалась слишком яркой, почти пугающей.

— Я с собой, — поправила Айра, хотя понимала, что это одно и то же. — Веди.

Он схватил её за руку. Крепко, до хруста костяшек. И побежал.

Айра бежала следом, спотыкаясь о шпалы, цепляясь за его пальцы, как утопающий за спасательный круг. Где-то в затылке чип шипел и плевался багровыми предупреждениями, но она уже не обращала внимания. Потому что в первый раз за семь лет её сердце билось не по расписанию.

Оно просто билось.

Они выскочили из тоннеля через аварийный люк, который Орест вскрыл за пять секунд каким-то старым, допотопным инструментом. Айра не спросила, откуда он у него. Не спросила, как он знал о люке. Не спросила ничего — только дышала, опершись руками о колени, и чувствовала, как воздух царапает горло.

Они оказались в пустом цехе старой фабрики. Где-то наверху, сквозь проржавевшую крышу, пробивался тусклый свет — не искусственный, а настоящий, облачный, предгрозовой.

— Здесь нас не найдут, — сказал Орест, запыхавшись, но всё ещё улыбаясь. — Дроны не летают в зоны с радиационным фоном. А эта фабрика когда-то штамповала аккумуляторы. Старые, грязные, опасные. Идеальное убежище.

Айра выпрямилась. Платье порвано, коленка разбита, из волос сыплется какая-то труха. Она выглядела так, как не выглядела никогда в жизни. И чувствовала себя так, как не чувствовала никогда.

— Зачем ты это сделал? — спросила она тихо. — Зачем привел меня сюда? И не говори, что просто так.

Орест сел на ржавую бочку, вытянул длинные ноги и посмотрел на неё снизу вверх. В его взгляде не было насмешки. Было что-то другое — усталое, взрослое, совсем не соответствующее его мальчишеской улыбке.

— Потому что завтра в Департаменте чистоты запускают новую программу, — сказал он. — Она называется "Скальпель". Всех сбойных, кого поймают в ближайшие две недели, не будут перепрошивать. Их будут уничтожать. Физически. Выжигать нейросети импульсом такой мощности, что мозг превращается в кисель.

Айра побледнела.

— Откуда ты…

— У меня есть информатор. — Орест перебил её, не грубо, а скорее устало. — И есть план. Не героический. Не красивый. Просто способ выжить. Но мне нужен кто-то внутри. Кто-то с доступом к архивам. Кто-то, кто еще не потерял способность видеть.

— Ты хочешь, чтобы я стала твоим шпионом?

— Я хочу, чтобы ты помогла мне спасти триста семь человек. — Он назвал точное число. Не округлил. — Столько сбойных сейчас в розыске. И каждого из них через десять дней отправят на "Скальпель". В том числе меня. В том числе детей. Там есть дети, Айра. Шестилетняя девочка, у которой чип сломался после того, как она увидела, как умирает её мать. Она просто слишком громко плакала. Слишком долго. Система посчитала это угрозой.

Тишина в цехе была плотной, как вода. Где-то капало с крыши. Где-то скрежетало железо на ветру.

Айра закрыла глаза. Представила: Лин за завтраком, идеальная каша, идеальный брачный контракт. И эту девочку — с живыми глазами, которые через десять дней погаснут навсегда.

— Ты уверен, что "Скальпель" существует? — спросила она, открывая глаза.

— Я видел чертежи. — Орест расстегнул плащ и достал из внутреннего кармана смятый, засаленный лист бумаги. Настоящей бумаги, не пластика, не экрана. — Украл из кабинета главы Департамента. Два дня назад. Меня чуть не убили три раза. Но я принёс. Посмотри.

Айра взяла лист. Руки дрожали.

Чертёж был страшный. Не техническими деталями — их она не поняла бы. А логикой: "Скальпель" не просто убивал. Он превращал человека в овощ, оставляя тело жить, а сознание — нет. Это было не наказание. Это была казнь. Тихая, чистая, юридически безупречная. Под видом медицинской процедуры.

— Если мы не остановим это, — сказал Орест, — то через год в Искре не останется ни одного сбойного. А через два — никого, кто хотя бы вспомнит, что такое смеяться настоящим смехом. Вы станете идеальным обществом. Идеальным. И мёртвым.

— Что я должна сделать? — спросила Айра.

Голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. Внутри, там, где раньше скреблась тоска, теперь горело холодное, ясное пламя. Решимость. Она не знала, что это такое, но узнала сразу.

— Доступ к центральному серверу, — сказал Орест. — У тебя есть высший гриф. Ты можешь зайти ночью, скопировать файлы о "Скальпеле" и выложить их в открытую сеть. Журналисты — те, что остались — поднимут шум. Система не сможет всё замолчать.

— А если меня поймают?

— Тогда ты умрёшь. — Орест сказал это просто, без драмы. — Или тебя сотрут. Но ты умрёшь человеком. Не куклой. Многие ли в Искре могут этим похвастаться?

Она посмотрела на него — на его синие волосы, грязный плащ, старые шрамы на запястьях. Он был уродлив в своей живой, настоящей красоте. И она вдруг поняла: если она сейчас скажет "нет", то не просто предаст его. Она предаст себя. Ту маленькую девочку, которая плакала по собаке и ломала себе пальцы, чтобы почувствовать хоть что-то.

— Ладно, — сказала Айра. — Я сделаю это. Но при одном условии.

— Каком?

— Ты научишь меня смеяться. По-настоящему. Как ты. Так, чтобы внутри всё дрожало.

Орест замер на секунду, а потом его лицо осветила самая настоящая, детская, восторженная улыбка.

— Договорились, — сказал он и протянул ей руку.