Сергей Чувашов – Труп в лукошке, или Грибной сезон для детектива-неудачника (страница 2)

Он вошёл в лавку, щёлкнул выключателем. Тёплый свет лампы упал на груды книг, на старый прилавок. Запах бумаги и покоя, как стена, отделил его от внешнего мира. Он поставил лукошко на стол, с наслаждением потянулся, хрустнув позвонками.

Приступил к разбору методично, почти с хирургической точностью. Опята – в одну миску, боровики – в другую, сыроежки – в третью. Руки двигались автоматически, отсекая ножки, счищая прилипшие хвоинки. Мысли уже уплывали к вечернему чтению.

И тут его пальцы наткнулись на что-то не то.

Не упругое, не податливое. Холодное, плотное, обтянутое тканью.

Он замер, рука застыла в лукошке. Медленно, будто в замедленной съёмке, он раздвинул слой грибов и папоротника.

Сначала он увидел пуговицу. Крупную, тёмную, от дорогого пальто. Потом – манжету рубашки из плотной, качественной ткани. И наконец – кисть руки. Мужскую, холеную, с коротко подстриженными ногтями. Но совершенно бескровную, восково-бледную.

Ледяная волна прокатилась от макушки до пят. Время остановилось. Звуки – тиканье старых часов на стене, гул холодильника – отступили, утонув в оглушительном гуле в собственных ушах.

Он не дышал. Мозг, отключившийся на долю секунды, включился снова с резким, болезненным щелчком, перейдя в режим холодной, безэмоциональной логики.

Наблюдение: В лукошке лежит человеческая рука, принадлежащая, судя по одежде, мужчине небедному и немолодому.

Вывод: под грибами находится тело. Целиком.

Следующий логический шаг: не трогать. Не паниковать. Сохранить место преступления… какое место преступления? Лавка? Лес? Лукошко?

Действие: Позвонить. Кому?

Вот тут логика дала сбой, наткнувшись на стену абсурда. В 112? И сказать что? «Здравствуйте, у меня в корзинке для грибов труп»? Участковому? Булькину? Тому самому самодовольному родственнику, который вчера с апломбом рассуждал о краже велосипедов? Мысль о том, что придётся объяснять это Булькину, вызвала приступ почти физической тошноты.

Он медленно, очень медленно отнял руку от лукошка, будто от раскалённого металла. Отошёл на шаг. Потом на другой. Прислонился к стеллажу, чувствуя, как дрожь, сдерживаемая волей, начинает пробиваться наружу, мелкой дрожью в кончиках пальцев.

Его взгляд упал на раскрытую книгу на прилавке – тот самый сборник о викторианских ядах. Ирония ситуации ударила его с такой силой, что он чуть не выдавил из себя короткий, хриплый звук, не то смех, не то стон. Петрович с его глупыми теориями. Он, Тимофей, с его лекцией о контексте. А контекст оказался вот таким – гротескным, вонючим и подброшенным прямо в его святая святых, в его корзинку.

Он сделал глубокий вдох, пытаясь вернуть контроль. Эмоции – враг. Паника – тупик. Нужно действовать по алгоритму.

Он подошёл к телефону – старому, проводному аппарату на стене. Поднял трубку. Палец замер над крутящимся диском.

«Кому?»

В голове пронеслись лица: Булькин, его тупая уверенность; дачники с их спорами о Лютикове; безликие голоса из городской администрации. Ни одно из них не сулило понимания, только бесконечные вопросы, подозрения и вторжение в его единственное безопасное пространство.

Но выбора не было. Это был труп. Его лукошко. Его лавка.

Он набрал первый номер – «02». Старый рефлекс из детства. Пока диск с щелчком возвращался на место, он смотрел на лукошко, стоявшее посреди стола, такое невинное и уютное с его грузом осенних даров. Из-под опят выглядывал тот самый «не тот опёнок» – бледный, холодный, смертельный.

«Да, – произнёс он ровным, чуть чужим голосом в трубку, когда на том конце взяли. – Милиция. Произошло… обнаружение. Трупа. Да, по адресу…»

Он назвал адрес, чувствуя, как произносит приговор самому себе, своему тихому, упорядоченному миру. Миру, который только что треснул, как тонкий лёд под ногой, и теперь неумолимо затягивал его в ледяную, мутную воду.

Глава 4. Участковый Булькин. Теория несчастного случая

Машина приехала быстро, с противным визгом тормозов, нарушив вечернюю тишину переулка. Это был не «чёрный воронок» и не карета скорой помощи, а потрёпанная «Волга» грязно-бежевого цвета с криво прикрученной мигалкой на крыше. Из неё вылез, потягиваясь, участковый уполномоченный Булькин.

Тимофей знал его в лицо. Весь городок знал. Человек с лицом заплывшего от постоянного недовольства бульдога и философией, сводившейся к принципу «меньше писанины – спокойнее жизнь». Сейчас на этом лице читалась не столько озабоченность, сколько раздражение от прерванного ужина.

Булькин, не торопясь, застегнул расстёгнутую шинель, бросил взгляд на вывеску «Старый переплёт», фыркнул и зашагал к открытой двери.

– Ну, где тут у вас… – начал он, переступая порог, и замолчал.

Его взгляд упал на лукошко, стоявшее посреди стола под ярким светом лампы, как экспонат в музее ужасов. Из-под слоя грибов теперь отчётливо виднелась бледная щека, тёмные волосы, уголок рта. Булькин побледнел, но не от ужаса, а от нахлынувшей досады. Он тяжело вздохнул.

– Корнеев, да? Букинист. – Он подошёл ближе, не глядя на Тимофея, уставился на содержимое корзинки. – И что это, по-твоему?

– Труп мужчины, – ровно ответил Тимофей, стоя у стеллажа, скрестив руки на груди. – Средних лет, одет дорого. Подброшен в моё лукошко между 11:30, когда я ушёл в лес, и 16:00, когда вернулся.

– Никто тебя не спрашивал про время, Шерлок Холмс, – отрезал Булькин, наконец бросив на него раздражённый взгляд. – Ты его трогал?

– Обнаружил. Отодвинул грибы для идентификации. Больше не трогал.

– Идиот. Испортил… – Булькин махнул рукой, не закончив мысль. Он достал из кармана потрёпанный блокнот и карандаш с обкусанным концом. – Ладно. Фамилия твоя мне известна. Рассказывай, где нашёл.

– Я уже сказал. Не нашёл. Обнаружил здесь, при разборе грибов.

– То есть, по-твоему, кто-то взял, залез в твою лавку и подкинул? – Булькин усмехнулся, записывая что-то каракулями. – Очень удобная версия. А по-моему, всё проще.

Он подошёл вплотную к столу и, к ужасу Тимофея, ткнул карандашом в грибы рядом с лицом покойного.

– Смотри. Грибы. Ты – грибник. Он – тоже, наверное, пошёл, да? Собрал что-то не то, отравился. Бредущий, в забытьи, зашёл в первую открытую дверь – в твою. И рухнул. А ты его в корзину и запихнул, чтоб не валялся.

Абсурдность теории была настолько оглушительной, что Тимофей на секунду потерял дар речи. Его мозг, всё ещё работавший в режиме холодного анализа, выдал ряд несоответствий:

Одежда покойного чистая, без следов падения в лесную грязь.

Поза тела в тесной корзине была неестественно скрюченной, как у вещи, а не у упавшего человека.

Запах. От тела не пахло потом, землёй или грибами. Пахло… хлоркой? Или чем-то химическим.

– Это физически невозможно, – наконец выдавил он, и в его голосе впервые прозвучали стальные нотки. – Во-первых, дверь была заперта. Во-вторых, человек в состоянии агонии от отравления бледной поганкой не способен на целенаправленное движение через весь город. В-третьих, посмотрите на его обувь.

Булькин, нахмурившись, наклонился. На дорогом кожаном ботинке виднелись комья засохшей лесной глины, но сверху, на носке, прилипло маленькое, колючее семечко какого-то растения.

– И что? Лес, везде всякая дрянь.

– Это не лесной репейник, – тихо, но чётко сказал Тимофей. Его взгляд стал острым, как его грибной нож. – Это Arctium lappa, лопух большой. Но конкретно этот подвид с такими мелкими семенами и формой крючков… Он растёт в палисадниках, как декоративный. В диком лесу его нет. Значит, тело побывало не только в лесу, но и в чьём-то ухоженном саду. Или его перевозили через такой сад.

Булькин выпрямился, и его лицо исказила гримаса злобы. Его простую, удобную теорию кто-то пытался разрушить сложными умствованиями.

– Ты мне тут ботанику не читай, Корнеев! – он ткнул карандашом в его сторону. – Я вижу: грибы, грибник, труп. Всё сходится. Несчастный случай. Отравился сам. А ты, значит, панику навёл. Завтра приедет бригада, заберут, оформят. А ты пока – главный свидетель. И подозреваемый, между прочим, – добавил он с неприятным удовлетворением. – Потому как это твоя корзина и твоя лавка. Так что не умничай.

Он ещё что-то пробурчал в блокнот, потом достал из машины потрёпанный фотоаппарат и сделал несколько небрежных снимков, больше для галочки.

Тимофей молча наблюдал, чувствуя, как холодная ярость начинает замещать первоначальный шок. Это была не просто некомпетентность. Это было активное, злобное стремление не видеть. Замазать, закрыть, списать. И в центре этого абсурда оказался он, Тимофей, со своей любовью к порядку и фактам.

Когда Булькин, наконец, собрался уходить, бросив на стол «Не трогать до утра!», Тимофей не выдержал.

– Участковый, – сказал он ледяным тоном. – Вы забыли осмотреть замок на двери. На нём могли остаться следы взлома. Или их отсутствие подтвердит мои слова. Или опровергнет вашу теорию о «бредущем отравившемся». Но для этого нужно хотя бы попытаться работать.

Булькин обернулся на пороге. Его маленькие глазки сузились.

– Я тебе, умник, работу сейчас покажу, – прошипел он. – Сиди тут и не высовывайся. А то, глядишь, и впрямь что-нибудь найдём, что на тебя пальцем покажет.

Он хлопнул дверью, оставив Тимофея наедине с трупом в лукошке, с гневом, кипящим под ледяной коркой, и с первым, острым пониманием: правда здесь никому не нужна. А значит, если он хочет снять с себя это нелепое и опасное подозрение, рассчитывать придётся только на себя. На свою логику, свои знания и свою ненависть к глупости, которая, кажется, только что перешла в разряд смертельно опасных явлений.