Сергей Чувашов – Сирень и смерть у Иртыша. Уютный детектив (страница 6)

Шура развернула полотенце. Бабушка взяла ломоть, отломила кусочек, прожевала. Лицо её стало задумчивым, потом — грустным.

— Тот самый рецепт, — тихо сказала она. — Эльзин. Я узнаю этот вкус. Кедровые орехи — их больше нигде так не сочетали.

— Бабуль, ты знала Эльзу?

— Знала, — бабушка поставила хлеб на стол, сложила руки на коленях. — Я была девчонкой в 50-х, дружила с её младшей сестрой. Они жили рядом. Твоя прадед, — она посмотрела на Шуру, — дед Володя, был хорошим человеком. Он не хотел зла.

— Но ведь он донёс?

— Нет, — бабушка покачала головой. — Он не доносил. Он пытался защитить. Эльзина семья прятала у себя беглых пленных. Если бы это раскрыли, их бы расстреляли. Дед Володя узнал и пришёл к ним ночью, предупредить. Он велел им уходить, срочно, собрал документы, дал денег. А сам отвлёк начальство, пустил ложный след.

— Тогда почему на фотографии он в отделе по борьбе с бандитизмом?

— Потому что после войны в Омске орудовали банды отщепенцев. Дед Володя боролся с ними, а заодно прикрывал беглецов. Он многих спас, Шура. Но спасти всех не мог. Эльза пропала не из-за него. Она сама решила остаться, когда узнала, что её мать арестовали за связь с подпольем. Она хотела освободить мать, но не успела.

— Где же она сейчас?

Бабушка замолчала, отвела взгляд.

— Она в доме престарелых, Шура. В том самом, что на улице Красного Текстильщика. Она жива. Под другой фамилией. У неё не осталось родственников, и она не захотела возвращаться в Германию. Говорит, Иртыш — её дом.

Шура почувствовала, как слёзы наворачиваются на глаза. Эльза жива. Ей, наверное, уже под девяносто.

— Почему она не сказала Павлу Сергеевичу? Он искал её всю жизнь!

— А она не знала, что он ищет. Он сменил фамилию после войны — взял материнскую, чтобы не привлекать внимания. А она боялась, что за ней следят. Она думала, что донёс именно он. Потом, когда узнала правду, было уже поздно — она заболела, слегла. Последние годы почти не выходит из комнаты.

Шура сжала край стола. Вся история, такая долгая и запутанная, наконец выпрямлялась, как скомканный лист бумаги.

— Я поеду к ней, — твёрдо сказала она. — Сегодня.

— Поезжай, — бабушка погладила её по руке. — Только возьми с собой того участкового. Он хороший человек. Я чувствую.

Шура обняла бабушку, собралась и вышла из дома. Солнце уже поднялось высоко, стало по-летнему жарко. На крыльце её ждал сюрприз: на ступеньках сидел Барсик. Он как-то увязался за ней, пробежал полгорода.

— Ах ты, хитрец, — улыбнулась Шура. — Тоже хочешь увидеть Эльзу?

Кот мяукнул и потёрся о её ноги.

Шура достала телефон, набрала Илью.

— Илья Николаевич, вы заняты сегодня? Я знаю, где найти Эльзу. Она жива.

— Серьёзно?! — голос Ильи был полон изумления. — Я сейчас приеду. Ждите.

—

Дом престарелых стоял в тихом зелёном районе, окружённый тополями и старыми клёнами. Внутри пахло хлоркой и яблочным пирогом — странное сочетание, от которого веяло одновременно больницей и домом. Шура сжимала в руках оставшийся ломоть хлеба, Барсик сидел у неё на руках и настороженно озирался.

Дежурная медсестра проводила их к комнате в конце коридора. Дверь была приоткрыта.

— Она спит, — шепнула медсестра. — Но вы можете посидеть рядом, если тихо.

В комнате было полутемно. На кровати, укрытая пледом, лежала маленькая сухонькая старушка. Лицо её было спокойным, ровное дыхание едва поднимало одеяло.

Шура присела на стул у кровати. Положила хлеб на тумбочку. Молчала.

— Она чувствует, — прошептал Илья, стоя в дверях.

— Я знаю.

Прошло минут десять. Эльза открыла глаза. Мутные, старческие, но в них мелькнула искра, когда она увидела Шуру.

— Ты принесла хлеб, — сказала она чуть слышно, на ломаном русском с немецким акцентом. — Хлеб от Павла?

— От него, — ответила Шура, взяв её за руку. — Эльза, я Шура. Я его внучка по духу. Он меня всему научил. И я хочу узнать правду. Всю.

Эльза долго смотрела на неё. Потом медленно, с трудом, села на кровати, взяла кусочек хлеба, откусила. Жевала долго, словно вспоминала вкус молодости.

— Садись ближе, — наконец сказала она. — Я расскажу. Иртыш помнит всё. И я помню.

Она начала рассказ — тихий, прерывистый, с паузами. О том, как они с Павлом встретились в 1953 году на набережной, когда он помог ей поднять упавшую корзину с сиренью. О том, как тайком встречались, как мать Эльзы учила её печь тот самый хлеб, передавая секрет из поколения в поколение. О том, как в 1955 году всё рухнуло — её семью обвинили в шпионаже, мать арестовали, отца сослали. Как она сама чудом избежала отправки, спрятавшись в подвале той самой мельницы.

— Павел не знал, где я, — прошептала она, смахивая слезу. — Я не могла рисковать. Если бы меня нашли, убили бы и его. Я оставила ему только рецепт. Думала, он догадается. Но он не нашёл второй ключ.

— Второй ключ? — переспросила Шура.

— Да. Первый — от тайника в доме. Второй — от моего сердца. Он лежит там, где мы впервые поцеловались. Под той сиренью.

Шура и Илья переглянулись. Та сирень — куст у дома Павла Сергеевича.

— Мы найдём, — пообещала Шура. — Я обещаю.

Эльза слабо улыбнулась, и в этой улыбке было столько света, будто в комнату заглянуло солнце.

— Спасибо, девочка. Ты принесла мне покой. Теперь я могу уйти спокойно.

— Не уходите, — прошептала Шура.

— Жизнь — как течение, — ответила Эльза. — Оно не стоит на месте. Но ты сохрани рецепт. И мою историю. Пусть люди знают, что даже в самые тёмные времена есть место любви.

Она закрыла глаза, и дыхание её стало ровным. Медсестра тихо вошла и сделала знак, что пациентке нужен отдых.

Шура и Илья вышли в коридор. За окном клонилось к закату, и лучи солнца падали на пол, расчерчивая его золотыми полосами.

— Завтра, — сказала Шура. — Завтра мы найдём второй ключ. И откроем эту дверь до конца.

Илья молча кивнул, и они вышли в вечерний сад, где пахло сиренью — той самой, что цвела для Эльзы и Павла шестьдесят лет назад. Иртыш за окном блестел, как серебряная дорога в бесконечность. Глава 5. Нить, ведущая к корню

Домой Шура вернулась в смятении. Мужчина в пальто, запах сирени, фотография прадеда — всё это крутилось в голове, как заевшая пластинка. Она поставила чайник, но забыла заварить чай. Барсик тёрся о ноги, напоминая о себе, и Шура машинально насыпала ему корма, не глядя.

Надо было кому-то позвонить. Спросить. Только у кого? Родители жили в Новосибирске, с ними она говорила раз в неделю по выходным. Но была ещё одна родственница — бабушка Нина Петровна, мамина мама. Ей уже восемьдесят восемь, она жила в частном доме на Левобережье и до сих пор сама держала огород. Если кто и знал правду о деде Соколове, то только она.

Шура дрожащей рукой набрала номер. После длинных гудков трубку сняли.

— Шурочка, внученька! — голос бабушки был скрипучим, но живым. — Что-то случилось? Ты давно не звонила.

— Бабуль, мне нужно спросить тебя кое-что. О прадеде. О полковнике Соколове.

В трубке повисла пауза. Слышно было, как бабушка тяжело вздохнула.

— Откуда ты про него знаешь?

— Нашла фотографию. И документы. Бабуль, это правда, что он был причастен к депортации немцев? Что он мог…

— Не по телефону, — резко оборвала бабушка. — Приезжай. Завтра утром рано. Я всё расскажу. Но, Шура, будь готова — правда может быть горькой.

— Я готова.

— Уверена?

— Уверена.

Бабушка помолчала, потом добавила тише:

— И привези тот хлеб. Тыквенный. Я слышала, ты его испекла.

Шура похолодела. Откуда бабушка знала про хлеб? Она никому не рассказывала. Но время было позднее, и она решила не спрашивать — завтра получит ответы.