Сергей Чувашов – Сирень и смерть у Иртыша. Уютный детектив (страница 5)

Она вынула хлеб, поставила остывать на решётку. В этот момент зазвонил телефон — Илья написал сообщение: "Выяснил про код. 5642 — номер старой почтовой конторы на улице Красных Зорь. Там в 50-х был пересылочный пункт для ссыльных. Встречаемся там через час."

Шура ахнула и начала быстро собираться. Она завернула хлеб в чистое полотенце, взяла ключи и выбежала на улицу.

Утро уже разгорелось в полную силу. Солнце стояло высоко, и воздух дрожал от зноя, но у Иртыша всегда было прохладно — река дышала свежестью. Шура шла по набережной, и ветер трепал её волосы, а вдали, за мостом, виднелись старые купола и зелень парка.

Она встретилась с Ильёй у почтовой конторы — обветшалого здания из красного кирпича с вывеской «Почта России», которая висела криво. Внутри пахло старыми бумагами, сургучом и пылью. За стеклянной перегородкой скучала женщина в синем халате.

— Здравствуйте, — начал Илья, показывая удостоверение. — Мы хотели бы посмотреть архив 50-х годов. Особенно переписку с немецких слобод.

— Архив? — женщина зевнула. — Он в подвале. Но туда уже лет десять никто не заглядывал. Там мыши, да и бумаги погнили. Но если хотите — проходите, только фонарик возьмите.

Они спустились по скрипучей лестнице в подвал. Здесь было сыро, пахло плесенью и землёй. Стеллажи с коробками тянулись вдоль стен, кое-где с них свисала паутина.

— Искать иголку в стоге сена, — проворчал Илья.

— Но у нас есть код, — напомнила Шура. — 5-6-4-2. Может, это номер ящика или папки.

Они начали осматривать коробки. На некоторых были наклейки с номерами. Шура прошла вдоль стеллажа, водя фонариком по пыльным корешкам.

— Вот! — воскликнула она. — Ящик №5642.

Он стоял в самом низу, почти на полу. Шура присела, попыталась вытащить — ящик не поддавался, будто прирос к полу.

— Помогите, — позвала она.

Илья подошёл, взялся за ручку, дёрнул. Ящик со скрежетом подался. Внутри лежали пожелтевшие конверты, перевязанные бечёвкой. Шура вытащила один — адрес был написан по-немецки, но сверху стоял штамп «Омск. Проверено. 1954».

— Это письма из немецких слобод, — сказала она. — Они все проверялись цензурой.

В самом низу ящика лежала толстая папка. Шура открыла её — внутри была карта Омской области с пометками, список фамилий и… несколько фотографий. На одной из них — молодая женщина с косами, в платке, стоит у той самой сирени. На обороте — «Эльза Шмидт, 1954».

— Она, — выдохнула Шура. — Мы нашли её.

Но под фотографией лежал ещё один снимок — мужчина лет сорока в военной форме, с жёстким взглядом. На обороте было написано карандашом: «Полковник В. М. Соколов. Отдел по борьбе с бандитизмом. Омск, 1955».

Шура почувствовала, как холодок пробежал по спине. Соколов — её фамилия.

— Илья, — прошептала она, — Соколов — моя девичья фамилия. Это мой прадед?

— Вы не знали?

— Я никогда не интересовалась историей семьи. Знала только, что прадед был военным. Но он погиб до моего рождения. Никто не рассказывал подробностей.

— Похоже, ваш прадед был тем самым… кто донёс? — осторожно спросил Илья.

Шура смотрела на фотографию. Лицо было суровым, но в глазах читалось что-то беспокойное. Может, вина?

— Я должна узнать правду, — твёрдо сказала она. — Если моя семья причастна к исчезновению Эльзы, я обязана это исправить.

Она аккуратно убрала фотографию в карман. Вдруг сверху донёсся звук шагов. Кто-то спускался по лестнице.

Илья приложил палец к губам. Шаги приближались. Луч фонарика скользнул по стене, и в проёме показалась фигура — высокая, худая, в тёмном пальто, несмотря на жару.

— Что вы здесь делаете? — голос был низким, хриплым. — Архив закрыт для посещения.

Илья шагнул вперёд, загораживая Шуру.

— Я участковый Кузнецов. У меня разрешение.

— Разрешение? — мужчина усмехнулся. — Я бы на вашем месте убрался отсюда, пока целы. Не копайте там, где не надо.

Он развернулся и быстро поднялся наверх. Через минуту хлопнула дверь.

— Кто это был? — спросила Шура, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

— Не знаю, — ответил Илья, хмурясь. — Но он явно знал, что мы здесь. Нас кто-то сдал.

— Или кто-то следит за нами.

Они быстро собрали самые важные документы — папку с картой, список фамилий и несколько писем — и покинули подвал. На улице их встретил слепящий свет. Шура зажмурилась, и в этот момент порыв ветра донёс до неё запах сирени — резкий, почти удушающий, хотя сирень уже давно отцвела.

Она обернулась: на углу здания, прислонившись к стене, стоял тот самый мужчина в пальто. Он курил и смотрел прямо на неё. Потом медленно поднёс палец к губам — жест, призывающий к молчанию — и исчез за поворотом.

— Нам нужно поговорить с вашей семьёй, — тихо сказал Илья. — Кто-то из ваших родственников может знать правду.

Шура кивнула, но в голове билась одна мысль: «Почему сирень? Почему она преследует меня? И что скрывает мой прадед?»

Они вернулись в машину. Шура открыла окно, чтобы впустить свежий воздух, и впервые за долгое время почувствовала, что тайна не просто раскрывается — она обжигает руки. И этот огонь уже не погасить.

Глава 5. Нить, ведущая к корню

Домой Шура вернулась в смятении. Мужчина в пальто, запах сирени, фотография прадеда — всё это крутилось в голове, как заевшая пластинка. Она поставила чайник, но забыла заварить чай. Барсик тёрся о ноги, напоминая о себе, и Шура машинально насыпала ему корма, не глядя.

Надо было кому-то позвонить. Спросить. Только у кого? Родители жили в Новосибирске, с ними она говорила раз в неделю по выходным. Но была ещё одна родственница — бабушка Нина Петровна, мамина мама. Ей уже восемьдесят восемь, она жила в частном доме на Левобережье и до сих пор сама держала огород. Если кто и знал правду о деде Соколове, то только она.

Шура дрожащей рукой набрала номер. После длинных гудков трубку сняли.

— Шурочка, внученька! — голос бабушки был скрипучим, но живым. — Что-то случилось? Ты давно не звонила.

— Бабуль, мне нужно спросить тебя кое-что. О прадеде. О полковнике Соколове.

В трубке повисла пауза. Слышно было, как бабушка тяжело вздохнула.

— Откуда ты про него знаешь?

— Нашла фотографию. И документы. Бабуль, это правда, что он был причастен к депортации немцев? Что он мог…

— Не по телефону, — резко оборвала бабушка. — Приезжай. Завтра утром рано. Я всё расскажу. Но, Шура, будь готова — правда может быть горькой.

— Я готова.

— Уверена?

— Уверена.

Бабушка помолчала, потом добавила тише:

— И привези тот хлеб. Тыквенный. Я слышала, ты его испекла.

Шура похолодела. Откуда бабушка знала про хлеб? Она никому не рассказывала. Но время было позднее, и она решила не спрашивать — завтра получит ответы.

Ночь прошла тревожно. Снились сиреневые кусты, из-за которых выглядывал прадед в военной форме и качал головой. Шура проснулась в шесть утра, разбитая, но полная решимости.

Она оделась в лёгкое льняное платье, взяла оставшийся с вечера тыквенный хлеб (он, кстати, оказался невероятно вкусным — с ореховой ноткой и долгим медовым послевкусием) и вышла на улицу.

Утро обещало быть ясным. Над Иртышом поднимался лёгкий туман, и река казалась молочно-белой, с золотыми прожилками рассвета. Тополиный пух кружился в воздухе, как снег в замедленной съёмке, и оседал на траву белым покрывалом. Где-то далеко залаяла собака, и эхо разнеслось над водой.

Шура поймала такси, назвала адрес бабушкиного дома. Ехать было минут двадцать — через мост, мимо рынка, где уже раскладывали товар, мимо старых особняков с колоннами и заросших сиренью палисадников.

Бабушкин дом стоял в глубине сада, окружённый яблонями и малиной. Скрипнула калитка, и Шура пошла по тропинке, усыпанной яблоневым цветом. В воздухе пахло мёдом и свежескошенной травой.

Бабушка Нина Петровна сидела на крыльце, опираясь на палку. Выглядела она бодро — седые волосы убраны под платок, глаза живые, цепкие.

— Пришла, — сказала она, и в голосе не было удивления. — Ну, проходи. Чай поспел.

Внутри дома пахло сушёными травами, мятой и яблоками. На столе кипел самовар, стояли блюдца с вареньем — вишнёвым, смородиновым, малиновым.

— Садись, — бабушка указала на стул. — Давай хлеб, попробую.