Сергей Чувашов – Пепел сияния. Как любовь спасает мир (страница 3)

Из-за валуна показалась фигура. Невысокая, гибкая, закутанная в тёмный плащ с капюшоном. Лица не разглядеть — только блеск глаз в тени.

— Ты привёл её, — сказал проводник. Голос оказался женским. Низким, чуть хрипловатым. — Я думала, ты шутишь.

— Я не шучу насчёт выживания, Вейла, — ответил Эйдан. — Знакомьтесь. Это Вейла. Лучший следопыт Тенебриса. И моя сестра.

Сестра.

Лейра моргнула. Она вдруг остро осознала, насколько мало знает об этом человеке — о том, кто только что предложил ей побег. У него есть сестра. Значит, у него есть дом. Есть люди, которые будут ждать, если он не вернётся.

— Приятно познакомиться, — сказала Лейра, чувствуя, как неуклюже это звучит в такой ситуации.

Вейла скинула капюшон. Ей оказалось около двадцати пяти, не больше. Те же тёмные волосы, что и у брата, те же острые скулы. Но глаза — другие. Серые, как грозовое небо, с холодным, оценивающим прищуром.

— Ты светишься, — сказала Вейла без обиняков. — Даже сейчас. Это будет проблемой на Рубеже. Там любое сияние привлекает… нежелательное внимание.

— Какое внимание? — спросила Лейра.

Эйдан и Вейла переглянулись.

— Твари, — ответил он коротко. — Те, кто живёт в трещине между мирами. Они не принадлежат ни Свету, ни Тьме. И они голодны. Всегда.

Лейра почувствовала, как внутри неё шевельнулся холод. Не страх — другое. Инстинкт.

— Сколько нам идти до Рубежа?

— Если не останавливаться, — Вейла прищурилась, глядя на звёзды, — к утру. Но мы не дойдём к утру.

— Почему?

— Потому что, — Эйдан шагнул вперёд и протянул Лейре руку, помогая спуститься с последнего выступа, — через час за нами вышлют ищеек. У них есть световые гончие. Они бегают быстрее нас. Значит, нам нужно разделиться.

— Разделиться? — Аррен нахмурился. — Это глупо.

— Это единственный шанс. — Вейла достала из-за пояса небольшую карту — нарисованную на тонкой коже, сложенную вчетверо. — Я пойду с командором по старой тропе через болота. Эйдан поведёт принцессу через ущелье. Встречаемся у Чёрного камня на рассвете. Если кто-то не приходит — не ждём.

— Жестоко, — заметила Лейра.

— Реалистично, — ответила Вейла. — Светлая, ты вообще представляешь, что ждёт твоих людей, если тебя поймают? Тебя — не казнят. Тебя — вернут матери. А Эйдана убьют на месте. И меня. И командора. За компанию. Так что давай без сантиментов.

Лейра посмотрела на Эйдана. Тот кивнул — медленно, серьёзно.

— Она права. Чем меньше группа, тем меньше шансов, что нас засекут.

— Хорошо, — сказала Лейра. Голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. — Тогда не будем терять время.

Она снова взглянула на замок. Огонь в её комнате погас.

Мать, наверное, уже идёт к ней. Или, может быть, уже стоит у пустой постели.

Лейра разжала пальцы, сама не заметив, что сжимала кулон на шее — подарок отца, маленький золотой диск с выгравированным солнцем. Она носила его десять лет, с того дня, как его принесли с поля битвы. Единственное, что осталось.

— Прощай, — сказала она тихо, не зная точно, к кому обращается.

Повернулась и пошла за Эйданом в темноту.

Море шумело за спиной. Ветер нёс соль и свободу. И первый раз за много месяцев Лейра не чувствовала, как горит изнутри.

Она чувствовала только, как бьётся сердце — громко, ярко, по-настоящему.

И это было началом конца.

ГЛАВА 3. Гончие света и первый поцелуй на краю пропасти

Ущелье оказалось не тем, что Лейра представляла.

Она думала о каньоне — широком, с пологими склонами, где можно идти бок о бок. Реальность оказалась иной: узкая расселина в известняке, едва шире её плеч, с отвесными стенами, уходящими вверх на сотню локтей. Сверху, где-то далеко, виднелась полоска звёздного неба — рваная, дрожащая, как шов на старой ране.

— Держись за стену, — сказал Эйдан, идя впереди. — Здесь скользко.

Он был прав. Камень под ногами блестел от влаги, и Лейра то и дело оступалась, хватаясь за выступы. Её тонкие туфли — придворные, на низком каблуке, но совершенно не предназначенные для горных переходов — промокли насквозь. Холод поднимался от ступней к коленям, выше, к груди. Но странное дело: холод не гасил внутренний жар. Наоборот, казалось, что свет внутри неё разгорается ярче, сопротивляясь сырости и мраку.

— Эйдан, — позвала она шёпотом. — Мы можем говорить?

— Можем, — ответил он, не оборачиваясь. — Здесь звук не уходит далеко. Стены его съедают.

— Откуда ты знаешь это место?

— Я родился не в Тенебрисе. — Его голос звучал глухо, почти безэмоционально, но Лейра уловила в нём нотку, похожую на… стыд? — Я родился здесь. В Аэлионе. В маленькой деревне на востоке, у подножия Белых гор. Мне было семь, когда пришли сборщики дани.

Лейра замерла.

— Сборщики? У нас нет сборщиков.

— У вас они называются «инспекторами света». — Эйдан остановился и обернулся. В темноте его лица почти не было видно, только блеск глаз — неестественно яркий, как у ночного зверя. — Они приходили раз в год и проверяли, достаточно ли сильно светится каждый ребёнок. Те, кто светился слабо, считались… дефектными. Их забирали.

— Забирали куда?

— В школы перевоспитания. Я не знаю, что там происходило. Знаю только, что никто из забранных не вернулся. Моя старшая сестра светилась тускло. Ей было девять. Она улыбалась, когда её уводили. Сказала, что скоро вернётся с подарками.

Эйдан замолчал. Лейра слышала его дыхание — ровное, спокойное, слишком спокойное для человека, который рассказывает такое.

— Она не вернулась, — сказала Лейра. Это не было вопросом.

— Нет. А через год мой отец попытался спрятать меня. Сказал, что я «недостаточно яркий». Спрятал в подполе под домом. Они нашли. Но вместо того, чтобы забрать меня, они сожгли дом. С отцом внутри.

Тишина стала плотной, как вода на глубине. Лейра почувствовала, как внутри неё что-то сжалось — не свет, не боль, а что-то третье, новое. Стыд. Не за себя. За свой народ. За королевство, которое она должна была унаследовать.

— Мне жаль, — сказала она. — Я не знала.

— Конечно не знала. — Голос Эйдана стал тише. — Принцессы не знают, что творится в деревнях. Им рассказывают сказки о процветании и чистоте. Но чистота, Лейра, — это всегда фильтр. Тех, кто не проходит, выбрасывают.

Он повернулся и пошёл дальше. Лейра двинулась следом, переваривая услышанное. Семь лет. Ребёнок, который видел, как горит его отец. Который потерял сестру. Который бежал в Тенебрис — туда, где, по легендам Аэлиона, жили чудовища.

— А в Тенебрисе? — спросила она осторожно. — Там лучше?

— По-другому. — Эйдан перешагнул через упавший камень. — У нас нет королей. Нет принцесс. Есть общины. Каждая живёт по своим законам. Мы не делим людей на ярких и тусклых. У нас другая проблема.

— Какая?

— Мы слишком хорошо помним. Каждый шрам, каждую потерю, каждую несправедливость. Мы носим их в себе, и они нас… меняют. Вейла, например, не спит больше двух часов подряд. Ей снятся кошмары о той ночи, когда мы переходили Рубеж. Мне тоже снятся. Но я научился с ними жить.

Лейра хотела спросить, что ему снится, но в этот момент ущелье резко расширилось, и они вышли на небольшую площадку — естественный карниз, нависающий над пропастью. Внизу, далеко-далеко, чернела вода. Подземная река, которую упоминал Аррен, здесь вырывалась на поверхность, падая водопадом в невидимое озеро.

— Отсюда открывается вид, — сказал Эйдан, кивнув куда-то в сторону. — Смотри.

Лейра подошла к краю и ахнула.

Внизу, в чаше из скал, лежал Рубеж. Она видела его только на картах — ровную линию, разделяющую два цвета. Реальность оказалась страшнее и прекраснее. Это была не стена и не ров. Это была… трещина. Огромная, шириной в полмили, из которой поднималось слабое свечение — ни свет, ни тьма, а что-то среднее, мерцающее, как болотные огни. По краям трещины росли деревья — с одной стороны золотистые, с другой почти чёрные, а в самой расселине — серые, безлистые, с корнями, которые свисали в пустоту.

— Граница, — тихо сказал Эйдан. — Две тысячи лет назад её провели не люди. Боги. Или те, кого мы называем богами. Они сказали: «Отныне свет и тьма не смешиваются». И мир раскололся.

— Но мы же стоим здесь, — возразила Лейра. — Мы дышим одним воздухом. Почему это не считается смешением?

— Потому что мы ещё не перешли. — Эйдан указал на трещину. — Граница проходит не по земле. Она проходит по… частоте. По тому, как вибрирует твоё нутро. Пока ты на этой стороне, ты настроена на Свет. Как только ступишь туда, начнёшь перестраиваться. И это больно. Очень.

Лейра посмотрела на свою руку. Трещины на запястье пульсировали золотом.

— Больнее, чем это?