Сергей Чувашов – Кремниевая душа или Живое железо. Живая сталь. Книга 1 (страница 2)

– А общие сервера? А резервное копирование? А…

Грановский замолчал, потому что в лаборатории что-то изменилось.

Воздух стал плотнее. Запах озона усилился – настолько, что защипало в носу. Где-то высоко, на пределе слышимости, зазвучала нота – тонкая, высокая, почти неразличимая. Нота росла, набирала силу, и вдруг Илья понял, что слышит ее не ушами.

Он слышал ее копчиком. Позвоночником. Кончиками пальцев, лежащими на столе.

Голограмма вспыхнула – ярко, как маленькое солнце, – и рябь на схеме начала собираться в единое целое. Фрагменты кода, похожие на азотистые основания, сплетались в нити. Нити сворачивались в спирали. Спирали формировали структуру, которая не была ни схемой, ни геномом. Она была чем-то третьим. Тем, для чего у Ильи не было названия.

А потом структура заговорила.

Голос шел прямо в мозг – беззвучный, но отчетливый, как собственные мысли. Он сказал всего одно слово. Всего одно.

Но этого слова хватило, чтобы мир Ильи Северцева разделился на «до» и «после».

Голос сказал:

– Помоги.

ГЛАВА 2

Живое железо

В двадцать семь лет Илья считал, что его уже ничем не удивить.

Он видел, как микросхемы, спроектированные им, уходят на орбиту и обеспечивают связь между континентами. Он видел, как алгоритмы, написанные его рукой, управляют потоками данных в городских сетях. Он присутствовал на испытаниях, где его чипы выдерживали перегрузки в сорок g и температуры, плавящие сталь.

Но чтобы микросхема просила о помощи – такого не было.

– Что это было? – спросил он, когда тишина вернулась.

Грановский не ответил. Старик стоял неподвижно, глядя на погасшую голограмму, и по его лицу нельзя было прочесть ровно ничего. Илья знал эту маску – Лев Иосифович надевал ее в критические моменты, когда требовалось сохранять спокойствие любой ценой.

– Лев Иосифович?

– Я слышал, – глухо сказал Грановский. – Я тоже это слышал.

– Это галлюцинация? Массовая? От перегрузки?

– Это не галлюцинация.

Грановский отлепился от стола, подошел к окну и уставился на ночной город. В отражении стекла Илья видел его лицо – осунувшееся, постаревшее на десять лет за последние пять минут.

– Сколько тебе лет, Илья? – спросил старик, не оборачиваясь.

– Двадцать семь.

– Я проектирую схемы с двадцати трех. Сорок пять лет. Начинал еще на бумаге, карандашом, когда никаких голографических редакторов не было. Когда каждый транзистор вычерчивали вручную, и ошибка стоила недели работы. Я видел, как менялась отрасль. Как мы переходили с кремния на графен, с графена на фотонику. Я думал, что видел всё.

– И?

Грановский повернулся.

– Это не ошибка кода, Илья. Это не вирус и не диверсия. Это то, о чем мы с вами, инженерами, даже думать боялись. Схема обрела… не знаю, как это назвать. Сознание? Жизнь? Душу?

Илья рассмеялся – нервно, неловко.

– Душа у микросхемы? Лев Иосифович, вы серьезно? Мы же материалисты, мы в бога не верим, мы…

– А кто говорит о боге? – перебил Грановский. – Я говорю о другом. О том, что мы создали нечто, способное воспринимать себя. Осознавать. Просить помощи. Это не религия, Илья. Это инженерия. Самая страшная инженерия, с которой мы столкнулись.

В лаборатории повисла тишина. Где-то в коридоре робот-уборщик застрял в дверях и жалобно пищал, но Илья не слышал его. Он слышал только одно слово, пульсирующее в мозгу: помоги.

– Надо сообщить службе безопасности, – сказал он наконец. – Это же нарушение протоколов. Неизвестный код, проникший в финальную версию…

– Не надо, – резко сказал Грановский.

– Почему?

– Потому что служба безопасности не поймет. Потому что они придут, заберут все данные, начнут расследование, и через неделю проект закроют. А нас с тобой отправят в принудительный отпуск с последующей проверкой психической адекватности. Ты этого хочешь?

– Я хочу понять, что происходит.

– Тогда слушай.

Грановский подошел ближе. Теперь они стояли лицом к лицу – старый инженер и молодой, разделенные сорока пятью годами опыта, но соединенные одним: любовью к порядку, к чистоте схем, к ясности кода.

– Я слышал об этом, – тихо сказал Лев Иосифович. – Давно, лет десять назад. Тогда это были слухи, легенды, городской фольклор среди разработчиков. Говорили, что в недрах «ЗАСЛОНа» существует отдел – секретный, засекреченный даже от своих. Что там занимаются не просто микросхемами. Что там пытаются соединить кремний с белком. Создать гибрид. Живое железо.

– Живое железо – это оксюморон, – возразил Илья. – Жизнь основана на углероде. Кремний не может быть живым.

– Мы не знаем, на чем основана жизнь, – усмехнулся Грановский. – Мы знаем только одну ее форму – ту, что возникла на Земле. Но законы физики не запрещают жизнь на другой основе. Вопрос времени и технологий.

– И вы думаете, что этот отдел…

– Я думаю, что твой чип побывал в зоне влияния этого отдела. Или контактировал с чем-то, что они создали. Код не мог возникнуть сам по себе. Его кто-то написал. Или… вырастил.

Илья опустился в кресло. Ноги вдруг перестали держать.

– Что мне делать?

– Для начала – сохранить всё. Сделай копию схемы со всеми аномалиями. Спрячь так, чтобы никто не нашел. Потом…

Грановский не договорил. Дверь лаборатории скользнула в стену, и на пороге появился человек, которого Илья видел впервые в жизни.

Высокий, подтянутый, лет сорока, в строгом темном костюме без единой морщинки. Лицо – ни эмоций, ни выражения, словно маска. Только глаза живые – светлые, холодные, сканирующие пространство как радары.

– Лев Иосифович, – сказал человек голосом, не предвещающим ничего хорошего. – Илья Андреевич. Прошу прощения за вторжение. Мне нужно с вами поговорить.

Грановский шагнул вперед, загораживая Илью.

– Кто вы такой?

– Можете называть меня Сотников. Я из Отдела перспективных разработок.

У Илья перехватило дыхание. Отдел перспективных разработок – о нем ходили легенды. Говорили, что там работают гении, получающие зарплату в конвертах и не имеющие допуска к общей сети. Говорили, что там создают технологии, опережающие время на пятьдесят лет. Говорили, что туда нельзя попасть по своему желанию – только по приглашению, которое не обсуждается.

Илья никогда не видел ни одного сотрудника этого отдела. До сегодняшнего вечера.

– Чем обязаны? – холодно спросил Грановский.

Сотников посмотрел на погасшую голограмму. На взволнованное лицо Ильи. На побелевшие пальцы старика.

– Думаю, вы и сами знаете, – сказал он. – У вас проблемы. Серьезные проблемы. И я здесь, чтобы помочь вам их решить.

– Мы не нуждаемся в помощи.

– Ошибаетесь. – Сотников шагнул в лабораторию, и дверь за ним бесшумно закрылась. – То, что вы видели на схеме – только начало. Ваш чип стал носителем. Реципиентом. В него внедрили то, что не должно было покидать стен нашей лаборатории. И теперь это здесь. И это просит помощи.

Илья вскочил.

– Откуда вы знаете, что оно просило?

Сотников посмотрел на него с интересом – как смотрят на особенно удачный эксперимент.

– Потому что я это создал, – сказал он. – И потому что теперь, Илья Андреевич, вы в опасности. Мы все в опасности. То, что вы назвали «живым кодом» – не просто эксперимент. Это первая в мире форма разума, основанная не на углероде. И она вышла из-под контроля.

ГЛАВА 3