Сергей Чувашов – Дождь на мокром асфальте. Современный любовный роман (страница 8)
Столяр, именинник Геннадий Степанович, оказался сухоньким, жилистым дедом с глазами-буравчиками. Увидев Арсения, он хмыкнул: «А, наш эстет-абстракционист пришёл! И… ого! С дамой! Совсем раскрепостился!»
Представление прошло быстро и без церемоний. «Это Лика. Она книги продаёт. Умная», – сказал Арсений, и это краткое представление в окружении столяров прозвучало как высшая похвала.
Лика почувствовала себя сначала белой вороной – она в своём платье и кардигане среди брутальной рабочей обстановки. Но её смущение быстро рассеялось. Геннадий Степанович, получив в подарок книгу, прослезился (что тщательно скрывал, громко сморкаясь) и тут же увлёк её показывать своё «хозяйство». Он водил её от станка к станку, объясняя, что и для чего, давал потрогать разные породы дерева, хвастался работами.
И она, к своему удивлению, слушала с искренним интересом. Это был другой мир. Мир конкретных вещей, где красота рождалась не из абстрактной идеи, а из понимания материала, уважения к его природе. Мир, в который Арсений теперь погружался, чтобы заново научиться чувствовать.
Она видела, как он общается с другими мастерами. Не как гость, а как свой. Спрашивает совета, кивает, вступает в споры о способах соединения древесины. Он был здесь другим. Более приземлённым, но от этого не менее значительным.
В какой-то момент, когда Геннадий Степанович увлёкся спором о преимуществах японской пилы, Арсений отошёл к её верстаку, где стояли его незаконченные работы.
«Не скучно?» – спросил он тихо.
«Нет. Честно. Здесь… всё настоящее. Пахнет, звучит, ощущается. Это как антипод моему миру старых текстов».
«Они и есть старые тексты, – сказал он, проводя рукой по гладкой поверхности куска ореха. – Только написанные не чернилами, а годичными кольцами и сучками».
Они простояли так, плечом к плечу, наблюдая за праздником жизни вокруг. Старые мастера спорили, смеялись, чокались стопками. В огромном оконном проёме, не застеклённом, горел фонарь, и в его свете кружились мошки. Было шумно, пахло, неловко и по-человечески прекрасно.
На обратном пути в метро они молчали, оба уставшие, но приятно уставшие. В вагоне было почти пусто. Они сидели рядом, и его плечо тёплой тяжестью давило на её плечо.
«Спасибо, что пошла», – сказал он, глядя в тёмное окно, в котором отражались их силуэты. «Для меня это было важно».
«Мне тоже понравилось», – ответила Лика. И поняла, что это не вежливость. Она и правда провела хороший вечер. Необычный. Настоящий.
Когда он провожал её до дома, на небе уже вовсю сияли редкие, но яркие звёзды. Осенний воздух был холодным и чистым.
«Знаешь, что я сегодня понял, глядя на тебя с Геннадием Степановичем?» – спросил он у двери её подъезда.
«Что?»
«Что ты умеешь слушать. По-настоящему. Не делая вид. И это… большая редкость».
Она покраснела, к счастью, в темноте это было не видно.
«А я поняла, что ты умеешь быть частью чего-то. Не над, не вне, а внутри. Даже такого простого, как компания старых столяров».
Он улыбнулся. В свете уличного фонаря его улыбка была мягкой и немного грустной.
«Возможно, мы оба учимся друг у друга».
Он не стал подниматься. Просто стоял, глядя на неё, словно запоминая этот момент. Потом кивнул.
«Спокойной ночи, Лика. До завтра».
«До завтра, Арсений».
Она поднялась в квартиру, подошла к окну. Он всё ещё стоял внизу, закурив сигарету. Свет от зажигалки на миг осветил его лицо – задумчивое, сосредоточенное. Потом он сделал последнюю затяжку, потушил окурок и медленно зашагал прочь, растворившись в ночи.
Лика осталась у окна. На подоконнике, в свете уличного фонаря, деревянные волна и чаша отбрасывали на стол одну общую, причудливую тень. Она уже не могла разобрать, где заканчивается одна и начинается другая.
Она прикоснулась пальцем к тени. Холодное стекло под пальцем. Но внутри неё было тепло. Тепло от простого, шумного, пахнущего деревом вечера. От того, что её пригласили в свой мир. От того, что она сказала «да» и не пожалела.
Она ложилась спать с незнакомым чувством лёгкой усталости – не от борьбы, а от полноты. И последней мыслью перед сном было то, что «строительные леса» потихоньку обрастают стенами. Пока ещё невысокими, неровными. Но уже дающими защиту от ветра.
Глава 9. Точка росы
Наступил октябрь. Воздух стал прозрачным и колючим, как лёд, а по утрам на стёклах витрины «Переплёта» появлялся причудливый узор мороза. Лика наблюдала за этим, стоя за прилавком с кружкой чая в руках. Внутри магазина было тепло и уютно, пахло бумагой и корицей – она начала добавлять её в чай по утрам, подражая привычке Арсения.
Их ритм установился, обрёл свои очертания, как рельеф на хорошо отполированном дереве. Он приходил в магазин почти каждый день, часто – с каким-нибудь небольшим подарком: то странной формы камень, найденный у реки, то пакетик редкого чая, то просто распечатанную статью о забытом архитекторе. Они разговаривали урывками, между покупателями, обмениваясь фразами, которые были понятны только им двоим.
«Ясень сдался», – мог сказать он, ставя на прилавок новую, выточенную из светлого дерева шкатулку с секретной защёлкой.
«А мой клиент, просивший «чего-то жизненнее», вернулся за Кафкой», – отвечала она, принимая шкатулку и ставя её на полку рядом с кассой, где уже формировалась небольшая коллекция его работ.
Это были не подарки в прямом смысле. Это были… знаки. Доказательства того, что их миры, пусть медленно и осторожно, продолжают сближаться.
Но настоящие разговоры происходили вечерами. То у неё, то у него. Он снял небольшую студию неподалёку от мастерской – пустое помещение с высокими окнами, голыми бетонными стенами и минимальным набором мебели. «Как чертёжная доска», – сказал он при первой её визите. Лика же находила этот аскетизм удивительно честным. Здесь не было ничего лишнего, ничего, что могло бы скрыть суть. Как и в нём самом сейчас.
Однажды вечером, сидя на полу его студии, прислонившись спиной к дивану-матрасу, Лика спросила:
«Тебе не страшно? Что это – новая клетка? Мастерская, студия, этот… минимализм? Не бегство ли это в другую форму контроля?»
Он задумался, глядя на запылённое окно, за которым горел неоновый крест аптеки.
«Раньше – да. Было бы бегством. Сейчас… нет. Потому что теперь есть дверь. И я знаю, куда она ведёт».
«Куда?»
«К тебе».
Ответ был настолько простым и прямым, что у Лики перехватило дыхание. Не было пафоса, не было романтических уверений. Была констатация факта, как в техническом задании.
«Я тоже боюсь, – призналась она после паузы. – Что привыкну. Что это станет необходимостью. А потом…»
«А потом что-то случится», – договорил он за нее. «Знаешь, я много думал о том, почему мост не состоялся. И понял одну вещь. Мы с Марком боялись не того, что он рухнет под нагрузкой. Мы боялись, что он простоит. Что мы окажемся связаны этим творением навсегда. И это чувство ответственности, этой вечной связи, нас парализовало больше, чем страх неудачи».
Лика слушала, обхватив колени руками. В студии было прохладно, и она натянула на себя его большой свитер, оставленный на спинке стула. Он пах деревом и ним.
«Ты думаешь, мы парализованы тем же?»
«Я думаю, мы достаточно взрослые и достаточно побитые, чтобы понимать: ничего вечного не бывает. Но это не отменяет ценности того, что есть сейчас. Сейчас. Вот в эту минуту. Мы здесь. И мне… хорошо». Он произнёс это слово с некоторым удивлением, как будто впервые осознал его значение применительно к себе.
«Мне тоже», – тихо отозвалась Лика.
Он повернулся к ней. В свете единственной торшера его лицо было похоже на старую гравюру – всё в контрастах света и тени.
«Я хочу попробовать кое-что. Если ты не против».
«Что?»
«Прикоснуться к тебе. Не случайно. Не как дружеский жест. Осознанно. Чтобы ты поняла, что я здесь. И я – не призрак из прошлого, не проект, не чёрный ящик с болью. Я – живой человек. Которому страшно, но который хочет быть ближе».
Слова висели в воздухе, тяжёлые и ясные, как свинцовые типографские литеры. Лика кивнула, не в силах вымолвить ни слова.
Он медленно, давая ей каждую секунду на отступление, протянул руку. Его пальцы коснулись её щеки. Сначала тыльной стороной, едва-едва, как бы проверяя температуру. Потом ладонью. Его рука была тёплой, шершавой от работы с деревом, невероятно реальной. Он не гладил, не ласкал. Он просто держал ладонь у её щеки, как бы принимая её форму. И смотрел ей в глаза.
В этом прикосновении не было страсти. Была внимательность. Было изучение. Было признание. «Вот она, эта линия скулы. Вот родинка у виска. Вот я чувствую биение крови под кожей. Вот ты».
Лика закрыла глаза. Внутри неё что-то дрогнуло и распрямилось, как скрученный лист бумаги, выпущенный на свободу. Она не осознавала, как слеза скатилась по её щеке и упала на его запястье.
Он почувствовал влагу, вздрогнул, но не убрал руку.
«Это плохо?» – прошептал он.
«Нет, – выдохнула она. – Это… наоборот».
Он наклонился и прижался лбом к её лбу. Простой, детский жест. Дыхание их смешалось.
«Спасибо», – сказал он.
«За что?»
«За то, что позволила».
Они просидели так, может, минуту, может, десять. Потом он убрал руку, но не отстранился. Они просто сидели, плечом к плечу, глядя в одну точку на противоположной стене, и этого было достаточно. Больше, чем достаточно.