Сергей Чувашов – Дождь на мокром асфальте. Современный любовный роман (страница 10)
«Лика. Мне нужно встретиться с Кирой. Сегодня. Это… необходимо. По рабочим вопросам. Вернее, по последствиям старых рабочих вопросов. Не спрашивай подробностей сейчас, пожалуйста. Но я хочу, чтобы ты знала».
Её сердце упало.
«Где?»
«В кафе возле её офиса. В людном месте. Я буду там в семь. Закончу – позвоню».
«Хорошо», – сказала она механически. И положила трубку.
Вечер тянулся мучительно. Она пыталась читать, но буквы расплывались. Пыталась прибраться, но всё валилось из рук. В семь тридцать она не выдержала. Надела пальто и пошла к тому самому кафе. Не чтобы шпионить. А чтобы… увидеть. Чтобы развеять или подтвердить свои страхи.
Кафе было стильным, стеклянным, с высокими потолками и видом на освещённую набережную. Лика встала с противоположной стороны улицы, за рекламным щитом. Она видела их за столиком у окна. Кира говорила, говорила без остановки, её лицо было оживлённым, даже воодушевлённым. Она что-то показывала на телефоне, потом положила руку на его руку, лежавшую на столе. Он не отодвинул её сразу. Сидел, смотрел в стол, его плечи были ссутулены, как под невидимой тяжестью.
Лика почувствовала, как её тошнит. Она хотела уйти, но ноги не слушались. Видела, как Кира вдруг встала, обошла стол и села рядом с ним, на его диван. Слишком близко. Говорила что-то прямо ему в ухо. Его лицо исказилось гримасой – то ли боли, то ли досады. Он резко встал, сказал что-то короткое и резкое. Кира откинулась на спинку дивана, сложив руки. Она не выглядела оскорблённой. Она выглядела… удовлетворённой.
Он бросил деньги на стол и вышел из кафе, не оглядываясь. Лика спряталась в подворотне. Она видела, как он прошёл мимо, его лицо было бледным и жёстким. Он шёл быстро, сжав кулаки, не замечая ничего вокруг.
Лика пошла домой другой дорогой. Её трясло. Не от холода. От осознания того, что прошлое – не абстрактное понятие. Оно живое. Оно ходит в дорогом пальто, умеет брать за руку и говорить шёпотом в ухо. И оно не отпускает.
Он позвонил ей в десять. Его голос был безжизненным.
«Всё. Я… могу прийти?»
«Приходи».
Он пришёл через двадцать минут. С порога от него пахло холодом и… чужими духами. Теми самыми, цветочно-мускусными.
«Извини, что так поздно», – сказал он, снимая куртку. Он не смотрел на неё.
«Что случилось, Арсений?»
Он прошёл в комнату, сел на диван, уткнув лицо в ладони.
«Это был кошмар. Она… она нашла старого заказчика. Того, кто когда-то финансировал наш проект моста. Уговорила его реанимировать идею. Но без Марка. Со мной. И с ней в качестве… арт-директора, что ли. Она принесла договор. Готовый. С подписью заказчика и пустой графой для моей».
Лика села рядом, не касаясь его.
«И что ты?»
«Я отказался. Сказал, что это невозможно. Что проект был рождён в соавторстве, что он мёртв. Она… она начала говорить, что я предаю не только её и заказчика, но и самого себя. Что я прячусь в своих деревянных безделушках от настоящего масштаба. Что я стал мелким». Он поднял на неё глаза. В них была ярость, перемешанная с отчаянием. «А потом она сказала, что знает, почему я отказываюсь. Потому что у меня появилась «маленькая уютная жизнь» с «девушкой из книжной лавки». И что это… ограничивает мой талант. Что я меняю великое на удобное».
Слова повисли в воздухе, острые и ядовитые. Лика почувствовала, как холодеет внутри.
«И что ты ответил?»
«Я сказал, что моя жизнь – не её дело. И ушёл». Он провёл рукой по лицу. «Но, чёрт возьми, Лика… часть того, что она сказала… Это ведь правда. Я выбрал маленькое. Уютное. Без риска. Мастерская, дерево, твоя квартира… Это безопасно. А мост… мост – это снова бездна. Снова ответственность. Снова шанс всё потерять».
Он говорил не обвиняя. Он констатировал. И в этой констатации было больше боли, чем в любом обвинении.
«А что… что я в этой истории?» – тихо спросила Лика. «Я часть твоего «удобного»? Твоя новая клетка, только более красивая?»
Он резко повернулся к ней, и в его глазах вспыхнуло что-то похожее на ужас.
«Нет! Боже, нет, Лика. Ты… ты не клетка. Ты… ты тот самый мост. Только настоящий. Тот, который я не могу спроектировать на бумаге. Тот, который держится не на расчётах, а на…» Он замолчал, не находя слов.
«На чём, Арсений?» – её голос дрогнул. «На чём он держится? Потому что мне сейчас кажется, что он шатается от первого же ветра. От первого же напоминания о твоём прошлом».
Он встал, начал метаться по комнате.
«Я не знаю! Я не знаю, на чём! Я не инженер для таких вещей! Я знаю, как рассчитать нагрузку на стальную балку. Но как рассчитать, выдержит ли то, что, между нами, появление Киры с её договорами и манипуляциями? Я не знаю!»
Его искренность была разрушительной. Он не обещал, что всё будет хорошо. Он не клялся в вечной любви. Он просто признавал свою беспомощность. И в этом была страшная правда их отношений – они оба были ранеными людьми, которые пытались построить что-то новое, не имея ни плана, ни гарантий.
Лика тоже встала. Она подошла к окну, к своим деревянным фигурам на подоконнике. Волна и чаша. Казалось, они смотрели на неё с немым вопросом.
«Мне нужно, чтобы ты выбрал, Арсений, – сказала она, глядя в тёмное стекло. – Не между мной и мостом. Это ложный выбор. А между прошлым и настоящим. Между той болью, которая держит тебя на привязи у Киры и у этого несбывшегося проекта, и… этим. Между чувством вины перед мёртвым мостом и ответственностью перед живым человеком. Потому что я больше не могу быть твоим убежищем, в которое ты прячешься от мира. Я хочу быть частью твоего мира. Но если твой мир по-прежнему вращается вокруг старой катастрофы, мне в нём нет места».
Он замер посреди комнаты. Его дыхание было тяжёлым, неровным.
«Ты просишь невозможного. Я не могу вычеркнуть прошлое».
«Я и не прошу вычеркнуть. Я прошу перестать им жить. Посмотри на неё, Арсений! – Лика обернулась к нему, и в её глазах, наконец, блеснули слёзы. – Она не хочет тебя спасти или помочь. Она хочет тебя контролировать. Потому что в твоей боли, в твоём поражении – её сила. Пока ты сломлен, она чувствует себя значимой. А твоё возрождение, твоя новая жизнь – для неё угроза. И она сделает всё, чтобы разрушить её».
Он молчал. Долго. Смотрел на неё, а видел, наверное, и её, и Киру, и самого себя, стоящего на распутье.
«Я уйду», – сказал он наконец глухо. «Мне нужно… подумать. Один».
Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова.
Он собрался молча. На пороге обернулся.
«Я не хочу тебя потерять, Лика».
«А я не хочу быть твоим тихим пристанищем, в котором ты пережидаешь шторм, чтобы потом снова выйти в море, которое тебя когда-то чуть не убило».
Он вышел. Дверь закрылась с тихим щелчком. Но для Лики он прозвучал громче любого хлопка.
Она опустилась на пол, спиной к дивану, в ту самую позу, в которой они сидели ещё так недавно, пили чай и рисовали линии доверия. Теперь комната была пуста. Тишина в ней была иной – тяжёлой, гулкой, как в соборе после того, как отзвучала последняя нота.
Она посмотрела на подоконник. В свете уличного фонаря деревянные волна и чаша казались неподвижными, застывшими. Как памятники чему-то прекрасному и хрупкому, что, возможно, уже стало прошлым.
За окном пошёл снег. Первый снег этой зимы. Крупные, пушистые хлопья медленно и беззвучно падали в чёрную пустоту двора, пытаясь укрыть собой всё – и кирпичную стену, и грязь на асфальте, и следы на тротуаре, оставленные человеком, который только что ушёл, унося с собой поломку и надежду.
И Лика сидела одна, понимая, что точка росы, наконец, наступила. Невидимое стало видимым. Их страхи, их сомнения, их незажившие раны – всё это выпало в осадок, холодной росой на стекле их отношений. И теперь им предстояло решить: стереть эту росу и попытаться увидеть друг друга снова, или позволить ей превратиться в лёд, который навсегда разделит их.
Глава 11. Молчание снега
Три дня. Семьдесят два часа. Сто пять тысяч двести минут. Каждую из них Лика проживала с точностью метронома, отмеряющего пустое пространство. Магазин работал в обычном режиме: покупатели, телефонные звонки, скрип полок. Но для неё всё это происходило как будто под толстым слоем стекла. Она двигалась, улыбалась, давала рекомендации – и при этом слышала внутри себя только один вопрос, стучавший в такт её собственному сердцу: «Он вернётся?»
Арсений не звонил. Не писал. Это молчание было оглушительным. Оно заполняло собой каждый уголок её квартиры, где на подоконнике продолжали стоять его деревянные работы – немые свидетели того, что всё это не было сном. Она не убирала их. Но и не прикасалась.
Внешне она старалась держаться. Вечером второго дня позвонила Юля:
«Лик, ты как? Голос какой-то… пустой».
«Всё нормально. Устала».
«Бред. Это из-за него? Что случилось?»
Лика вкратце, сжато, почти бесстрастно рассказала о встрече с Кирой, о договоре, о своей просьбе выбрать и о его уходе.
«О боже, – выдохнула Юля. – Ну, я же говорила, что эта стерва ещё аукнется. А он… что, просто взял и ушёл? Не пытался объясниться, успокоить?»
«Он сказал, что ему нужно подумать. Один. И я… я понимаю это. Если бы он начал сразу что-то обещать, это было бы ложью. Мы оба знаем, что он не может дать обещаний, пока не разберётся в себе».
«Ты слишком добра к нему. Он ведёт себя как мальчишка, который испугался ответственности».