Сергей Чувашов – Дождь на мокром асфальте. Современный любовный роман (страница 7)
Это было не глупо. Это было страшно. Это было предложение войти в самые потаённые уголки друг друга без гарантий и правил.
«Это как… психотерапия карандашом», – сказала Лика, пытаясь шутить, хотя голос дрогнул.
«Худшая психотерапия в мире, – усмехнулся он. – Потому что терапевт такой же раненый, как и пациент. Но, может, в этом и есть смысл?»
Она медленно кивнула.
«С чего начнём?»
«С самого простого. Расскажи мне о… самом первом воспоминании, связанном с запахом книг».
Лика закрыла глаза. Погрузилась в прошлое.
«Бабушкин дом. Дача. На чердаке стоял сундук с её старыми учебниками. Они пахли… сыростью, нафталином и яблоками, которые хранились рядом. Я была маленькой, и мне казалось, что это запах самой истории. Запах времени, который можно потрогать».
Она открыла глаза. Арсений уже рисовал. Его рука двигалась быстро, уверенно. Он не изображал чердак или сундук. Он рисовал структуру: переплетающиеся линии, создававшие ощущение чего-то древнего, слоистого, защищённого. В центре – светлое, чистое пятно, как сердцевина.
«Вот, – сказал он, показывая ей. – Запах времени, который можно потрогать».
Лика смотрела на рисунок, и что-то внутри ёкнуло. Он понял. Не умом. Чувством.
«Теперь ты, – сказала она. – Нарисуй что-то, что тебя пугает сейчас».
Он не стал спрашивать. Наклонился над блокнотом. Долго, медленно выводил одну-единственную линию. Она начиналась чётко, уверенно, а потом дробилась, рассыпалась на сотни мелких, хаотичных штрихов, которые растворялись в пустоте листа.
«Неспособность собрать себя в целое после того, как тебя разобрали по винтикам», – тихо объяснил он.
Лика посмотрела на эту линию-распад. Потом взяла у него из рук карандаш. Она не умела рисовать. Но она провела рядом с его линией свою. Не параллельную. А ту, что мягко, но настойчиво обвивала его фрагменты, как плющ обвивает разрушающуюся стену, не давая ей окончательно рассыпаться.
«А это, – сказала она, чувствуя, как краснеет, – может быть, не попытка собрать. А просто… быть рядом с обломками. Не давать им разлететься окончательно».
Он смотрел на две линии – его и её. Молчал. Потом осторожно, как бы боясь смазать, прикрыл ладонью этот участок рисунка.
«Спасибо», – сказал он так тихо, что слова почти потонули в шуме дождя за окном.
Они рисовали так ещё час. Она рассказывала о страхе темноты в детстве – он рисовал глубокий, но мягкий тоннель со светом в конце. Он говорил о чувстве пустоты после провала проекта – она изображала это как огромное, чистое пространство на листе, не как пропасть, а как поле для новой разметки. Это был странный, немой, но невероятно откровенный разговор. Они не касались самых больных тем. Они осторожно обходили их, как сапёры минные поля, но уже знали, где эти поля лежат.
Под конец они устали. Эмоционально. Карандаши валялись вокруг, блокнот был испещрён абстрактными формами и чувствами. Арсений откинулся на подушку, закрыв глаза.
«Я не думал, что это будет так… выматывающе».
«Зато честно», – сказала Лика, собирая карандаши. Она чувствовала лёгкость, странную, почти головокружительную. Как будто с неё сняли тяжёлый, невидимый плащ.
Он открыл глаза, посмотрел на неё.
«Да. Честно».
Вечером дождь окончательно прекратился, и сквозь разорванные облака выглянуло низкое, багровое солнце. Оно залило комнату драматичным, театральным светом. Они сидели на полу, спиной к дивану, и смотрели, как луч скользит по стенам, по корешкам книг, по деревянной чаше на подоконнике.
«Знаешь, что я сейчас чувствую?» – спросил Арсений, не глядя на неё.
«Что?»
«То, что, кажется, забыл. Чувство… предвкушения. Не от грандиозных планов. А от простой мысли, что завтра будет понедельник. И у меня есть куда пойти. В мастерскую. И есть… кому потом показать, что получилось».
Лика повернула голову, смотря на его профиль, окрашенный в багровые и золотые тона заката.
«А я чувствую, что моя тишина… перестала быть только моей. И мне это не страшно».
Он повернулся к ней. В этом свете его глаза казались почти янтарными.
«Это и есть те самые строительные леса, да? Мы их потихоньку возводим».
«Да», – согласилась Лика. «Пока ещё шаткие, кривые. Но они уже держат вес».
Он осторожно, давая ей время отодвинуться, протянул руку и поправил выбившуюся прядь её волос, заправив её за ухо. Прикосновение было мимолётным, но преднамеренным. Не страстным. Заботливым.
«До завтра, Лика».
Он ушёл, когда уже стемнело. Лика не стала включать свет. Она сидела в темноте, и только два силуэта на подоконнике – волна и чаша – смутно угадывались на фоне освещённого окна напротив.
Она думала о линиях в блокноте. О его линии-распаде и своей линии-плюще. Они были нарисованы рядом. Они не сливались в одну. Но они находились в одном пространстве. И, возможно, этого было достаточно для начала.
На улице кто-то проходил под окнами, громко смеясь. Звук жизни, врывающийся с улицы. Раньше она бы вздрогнула и задернула занавеску. Сейчас она просто прислушалась. И тихо улыбнулась в темноте.
Строительные леса, возможно, и были временным сооружением. Но под их сенью уже начинала прорастать новая, пока ещё очень хрупкая, но уже настоящая жизнь.
Глава 8. Эскиз будущего
Понедельник принёс с собой не просто начало недели, а новое качество времени. Лика шла на работу, и привычный маршрут – метро, переулок, витрина «Переплёта» – казался иным. Не изменившимся, а… освещённым изнутри. Как будто кто-то прибавил контрастности в реальность. Она замечала детали: как солнце играет в каплях воды на пожарной лестнице, как старый кот у дверей соседнего кафе лениво потягивается, как её отражение в витрине магазина выглядит не такой уставшей.
Он зашёл днём, когда в магазине были первые покупатели. Не с деревянной скульптурой, а с двумя бумажными стаканками кофе.
«Перерыв», – сказал он просто, протягивая один стакан. В его взгляде читалась усталость, но хорошая, рабочая. «Мастерская – это не только вдохновение. Это ещё и тонны стружки в волосах».
Лика взяла кофе, и их пальцы снова встретились на картонном стакане. Теперь это уже не было сенсацией. Это стало ритуалом.
«Спасибо. А что делаешь?»
«Пытаюсь заставить два куска ясеня понять, что они должны стать единым целым. Пока они в ссоре», – он улыбнулся, и эта улыбка становилась для неё всё более привычной, всё более дорогой. «А у тебя как?»
«Продала двух Булгаковых и одного Набокова. И один человек спросил, есть ли у нас что-то «по жизненнее». Я предложила Кафку».
Он тихо рассмеялся, и этот звук был таким же тёплым, как кофе в её руках. Они постояли так минуту, в небольшом закутке за кассой, наблюдая, как пылинки танцуют в луче света из окна. Молчание было не пустым, а наполненным. Общим.
«Я подумал, – начал он, понизив голос. – В пятницу у того самого столяра день рождения. Он вечно ворчит, что современная молодёжь не ценит ремесло. А я видел у тебя на полке старое издание «Технологии столярного дела» 1953 года. Если ты не против… я бы хотел подарить ему. И пригласить тебя пойти со мной. В его мастерскую. Там будет пара его старых друзей, колбаса на столе и разговоры о шипах и лаке. Не самая гламурная вечеринка».
Предложение повисло в воздухе. Это был не просто совместный выход. Это было приглашение в его новый, только рождающийся мир. Мир стружки и лака, в котором он начинал чувствовать себя собой.
«Я… я не разбираюсь в шипах», – смущённо сказала Лика.
«И не надо. Там нужно просто сидеть, кивать и есть колбасу. И, возможно, восхищенно смотреть на его работу. Он это обожает».
«Тогда да. Я пойду».
В его глазах вспыхнуло удовлетворение. Как у архитектора, когда он находит идеальное решение для сложного узла.
«Отлично. Я зайду за тобой в шесть».
Он ушёл, оставив после себя запах кофе, дерева и чего-то нового, неизведанного. Лика провела остаток дня в лёгком, приятном волнении. Оно было другим, нежели тревога. Оно было предвкушением.
Вечером, разговаривая по телефону со своей единственной близкой подругой Юлей, Лика невольно проговорилась о планах.
«Стой, стой, – перебила её Юля. – Ты идёшь на день рождения к какому-то столяру с твоим архитектором-отшельником? Это же уровень «познакомиться с друзьями»! Лик, да ты прогрессируешь семимильными шагами!»
«Это не «друзья», это его… наставник, что ли. И это не так серьёзно», – попыталась возразить Лика, но в голосе прозвучала неуверенность.
«Серьёзно, не серьёзно… Ты же сама говорила, что он три года был в какой-то скорлупе. А теперь он не только сам из неё выполз, но и тебя за руку оттуда тянет. Это, знаешь ли, о многом говорит».
После звонка Лика долго сидела, обдумывая слова Юли. «Тянет за руку». Да, это было похоже на правду. Он не брал её штурмом. Он осторожно, но настойчиво предлагал выйти из её уютной, безопасной крепости. В дождь. В мастерскую. В жизнь.
Пятница наступила быстро. В шесть он стоял под её дверью, и на этот раз не с папкой, а с аккуратно завёрнутой книгой в подарочной бумаге. На нём была тёмная рубашка, надетая поверх обычной футболки, и та самая усталая небритость, которая почему-то смотрелась теперь не как признак запущенности, а как часть его стиля – стиля человека, который много работает руками.
Мастерская оказалась в старом заводском помещении на окраине, в арт-кластере. Запах ударил в нос ещё на подходе: сосна, лак, металл, пыль. Внутри, в огромном пространстве, заставленном станками и верстаками, уже собралось человек десять. В основном мужчины за пятьдесят, с руками, исчерченными шрамами и пятнами лака, в промасленных фартуках. В центре, на ящике из-под инструментов, накрытом клеёнкой, красовалось угощение: колбаса, солёные огурцы, хлеб и несколько бутылок.