Сергей Чувашов – Дело о пропавшем кактусе, или Любовь под прицелом (страница 3)

– Это ненаучно, – отрезала она, но щёки её слегка порозовели. – Но… есть исследования о влиянии звуковых вибраций на клеточные процессы. Так что, в каком-то смысле…

– Так что, в каком-то смысле, вы просто предоставляете им акустический стимул, – закончил он с лёгкой улыбкой. – Понимаю. Моя бабушка разговаривала с геранью на кухне. Она прожила девяносто три года, а герань – все двадцать семь. Возможно, в этом что-то есть.

Лиза смотрела, как он рассматривает её мир – не как чужеродную диковинку, а как сложную систему, достойную изучения. Это было ново.

– А что с этикеткой? – спросил он, указывая на пакетик.

– «Ech…». Думаю, вы были правы. Это может быть не от «Императора». Я сверила шрифт с музейными этикетками – он другой, более грубый. Это могла быть этикетка из личной коллекции вора, которая случайно прилипла. – Она вздохнула. – Это всё косвенные улики. Ничего конкретного.

– Конкретное, – возразил Свирин, – это то, что у нас уже есть: профиль вора. Человек со знаниями в ботанике, доступом к специфическим материалам, связями с подпольным рынком. И, возможно, с личной обидой на музей или науку. Вы не помните скандалов, увольнений? Кто-то, кто мог бы знать ценность «Императора» и иметь мотив его похитить?

Лиза замерла. В памяти всплыл давний, покрытый пылью слух.

– Был… один случай. Лет пять назад. Сотрудника отдела уволили за фальсификацию данных в исследовании. Скандал был громкий, но его быстро замяли. Он исчез из города. Кажется, его фамилия была… Рощин. Марк Рощин.

– Рощин, – повторил Свирин, и имя, казалось, отозвалось в его памяти каким-то отголоском. – И что он исследовал?

– Гибридизацию суккулентов. В том числе кактусов. Говорили, он был близок к открытию, но потом его данные не смогли повторить… – она замолчала, осознавая. – «Зелёный император» – это ведь тоже потенциальный объект для гибридизации. Уникальный генотип.

В лаборатории воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим гулом фитоламп. Две параллельные линии – детективная логика и ботаническая эрудиция – внезапно пересеклись, указав на одну точку.

– Нам нужно узнать о нём больше, – тихо сказал Свирин. – Всё: где он сейчас, чем занимается, с кем общается. Ваш мир, мисс Ветрова, – он обвёл рукой комнату, – только что предоставил нам не просто улику, а возможный мотив. Месть научному сообществу? Жажда реабилитации через незаконное открытие? Очень человеческие страсти, спрятанные за шипами и листьями.

Лиза почувствовала странное волнение. Её тихая лаборатория, её убежище, вдруг стало эпицентром расследования. Её знания, которые всегда были её личным достоянием, теперь служили ключом к разгадке.

– Я покопаюсь в архивах, – сказала она решительно. – Должны остаться старые отчёты, возможно даже черновики его работ.

– А я, – Свирин направился к двери, – поищу следы Марка Рощина в мире, который чуть менее… зелёный. Но не менее колючий.

Он вышел, оставив дверь приоткрытой. Лиза осталась одна среди своих растений. Она подошла к микроскопу, снова взглянула на частицы чужого грунта. Теперь это была не просто почва. Это был след. Человеческий след. И впервые её любовь к миру растений вела её не вглубь оранжереи, а навстречу тёмному лабиринту человеческих поступков, где цветы могли быть не спасением, а прикрытием для чего-то опасного.

Она аккуратно погладила бархатистый лист Saintpaulia на подоконнике.

– Ничего, – прошептала она. – Мы во всём разберёмся. Правда же всегда прорастает. Рано или поздно.

И, сказав это, она почувствовала, как её привычное одиночество в этом зелёном мире вдруг стало не таким уж и одиноким.

Глава 4. Первые следы

Вернувшись в музей на следующее утро, Свирин и Лиза застали иную картину. Первоначальная паника сменилась тягучим, напряжённым ожиданием. Сотрудники, которых Анна Петровна собрала для повторного опроса, походили на растения, замершие перед грозой: кто-то нервно ёрзал, кто-то застыл в неестественной неподвижности.

Сам отдел флоры был оцеплен жёлтой лентой, но Свирин, предъявив своё разрешение, шагнул за неё первым. Его взгляд был холодным, сканерообразным, лишённым вчерашней ироничной отстранённости.

– Осмотр места преступления – это не только поиск того, что есть, – тихо проговорил он, обращаясь больше к себе, чем к Лизе, следовавшей за ним. – Это поиск того, чего быть не должно. Несоответствий. Диссонансов в картине мира.

Он начал с периметра, медленно двигаясь по часовой стрелке. Его внимание привлекло окно – то самое, через которое, как они предположили, выносили кактус.

– Стекло заменили, – констатировала Лиза. – Вчера вечером, по распоряжению Анны Петровны.

– Именно, – кивнул Свирин. – И сделали это слишком хорошо. – Он указал на тонкую полоску замазки по краю рамы. – Она свежая, ещё не просохла до конца. Но если стекло разбили в ночь кражи, в субботу, то замазку наносили бы в воскресенье. К понедельнику она должна была быть почти сухой. Это наводит на мысль, что стекло заменили дважды. Первый раз – сразу после кражи, чтобы скрыть факт взлома. Второй – сейчас, чтобы замести следы первой замены. Но зачем?

Лиза присмотрелась. Действительно, замазка была чуть влажной на ощупь и пахла резко, химически, а не естественной сосной.

– Значит, кто-то из своих, – заключила она. – Тот, кто имел доступ и к музею в нерабочее время, и к складским запасам стройматериалов.

– Или тот, кто мог отдать такое распоряжение, – добавил Свирин, и его взгляд на мгновение метнулся в сторону кабинета директора.

Он опустился на колени у самой витрины. Вчера он собрал грунт. Сегодня его интересовало пространство под шкафом. С помощью длинного пинцета он извлёк несколько волокон.

– Не пыль, – прошептал он. – Текстильные волокна. Тёмно-зелёные. Похожи на ткань рабочей униформы музейных смотрителей или… садовников.

– Но у нас в музее нет униформы такого цвета, – немедленно отреагировала Лиза. – Смотрители носят серые халаты. Садовники в оранжереях – коричневые.

– Значит, волокно принесено извне. И зацепилось за нижнюю грань шкафа при переноске ящика. – Он аккуратно упаковал волокна в пробирку. – Зелёный… цвет маскировки. Или просто практичный цвет для работы с землёй.

Затем он подошёл к самим растениям, соседям пропавшего «Императора».

– Осмотрите их, – попросил он Лизу. – Не как экспонаты, а как свидетелей.

Лиза, привычным движением натянув тонкие латексные перчатки, приступила к осмотру. Она проверяла листья, стебли, грунт в горшках. И остановилась на крупном Mammillaria.

– Здесь, – сказала она. – На нескольких колючках – микроскопические следы волокна. Такого же цвета. И… что-то похожее на каплю смолы. Не от кактуса. – Она аккуратно соскребла образец скальпелем.

– Смола? – переспросил Свирин.

– Скорее всего, сосновая. Свежая. Такая могла остаться от грубо обработанной деревянной ящичной доски.

Пазл начинал складываться: стекло, заменённое дважды, волокна зелёной ткани, сосновая смола. Но самым странным открытием стало то, что обнаружила Лиза, обойдя витрину с другой стороны.

– Аркадий, посмотрите сюда.

На небольшом, в полутьме стоящем фикусе, в метре от витрины, несколько листьев были слегка примяты, а на одном – отпечатался едва заметный, но чёткий узор.

– Это… текстура ткани? – наклонился Свирин.

– Нет, – Лиза провела по отпечатку пальцем в перчатке. – Это сетка. Пластиковая или нейлоновая. Мелкоячеистая. Такая используется в…

– В транспортировочных сетках для растений! – закончил за неё Свирин. – Чтобы не повредить колючки и не сломать стебли. Значит, его не просто бросили в ящик. Его упаковали профессионально. Сетка, вероятно, была накинута сверху, а этот лист зацепился за неё, когда ящик проносили мимо.

Он отступил на шаг, охватывая взглядом всю сцену.

– Итак, реконструкция: вор или воры входят через дверь, имея ключ. Подходят к витрине. Аккуратно, зная её устройство, извлекают кактус. Упаковывают в специальную сетку, возможно, предварительно поместив в ящик, обитый изнутри чем-то мягким. Несут к окну. Разбивают стекло – возможно, уже подготовленным инструментом, чтобы шум слился с бурей. Передают ящик сообщнику снаружи. Или выходят сами через окно, если оно достаточно большое. Но… – он замолчал.

– Но что? – спросила Лиза.

– Но зачем тогда менять стекло дважды? И зачем рисковать, разбивая его, если есть ключи от дверей? Разбитое стекло – это лишний шум, лишние следы, лишний риск. Значит, был момент, когда выход через дверь стал невозможен. Может, сработала какая-то сигнализация на двери? Или их кто-то мог увидеть в коридоре? Они пошли по пути наибольшего сопротивления, что говорит либо о панике, либо о чётком плане «Б».

В этот момент в отдел робко вошла пожилая женщина в форме уборщицы – та самая, что упоминала «ночных гостей».

– Простите… я подмести тут должна, – пробормотала она.

– Нина Семёновна, – обратился к ней Свирин, сменив тон на более мягкий. – Вы в субботу вечером ничего необычного не слышали? Может, скрип, шаги?

Женщина заёрзала тряпкой в руках.

– Да я… я уже рассказывала. Я мусор выносила, часов в восемь. Мне почудилось, будто из этого зала шорох. Как будто… горшки двигают. Я думала, кот забежал, наших музейных. Заглянула – тихо. А у окна… у того самого… ветер, наверное, занавеску колыхал.

– Занавеска? – переспросила Лиза. – Но здесь нет занавесок.