Сергей Чувашов – Чебурашка Хранитель Шепчущего Леса (страница 6)

Портал, похоже, не просто вёл в Никуда. Он нёс его куда-то. И это «куда-то» приближалось с пугающей скоростью. Туннель сужался, поток ускорялся. Гул сменился воем. Картины чужого мира мелькали всё чаще, становясь чётче, навязчивее. Запах леса окончательно вытеснился странной смесью: едкой химии, гари, пыли и чего-то сладковато-гнилостного.

Впереди, в конце этого безумного коридора, появился свет. Но это был не мягкий, рассеянный свет леса. Это был резкий, ослепляющий, белый свет. Он резал глаза, не обещая ничего, кроме ещё большего холода.

Падение стало стремительным, неудержимым. Чебурашку бросало из стороны в сторону в сужающемся потоке. Он уже не видел картин, только мелькающие полосы света и тьмы. Воем наполнилась голова. Он из последних сил обвил птенцов своим телом, стараясь стать для них коконом, щитом от того, что ждёт впереди.

И это случилось.

Свет впереди взорвался, заполнив собой всё. Гул оборвался, сменившись на секунду оглушительной тишиной. А потом был удар.

Не о камень. О что-то твёрдое, но в то же время податливое. Что-то, что с хрустом подалось под его весом, но не смягчило падения. Боль, острая и звёздчатая, вспыхнула в плече, в боку. Воздух вырвался из лёгких со стоном.

Тёмные, угловатые силуэты на мгновение проплыли над ним, окрашенные в багровый свет какого-то далёкого, чужого солнца. Потом его накрыл град мелких, лёгких, но неприятно пахнущих предметов. Что-то влажное и холодное просочилось сквозь шерсть на спине.

Но самое главное – птенцы. Он, превозмогая боль, разжал сведённые судорогой лапы. Тёплый комочек по-прежнему лежал у его груди, и из него доносилось тихое, испуганное попискивание. Они были живы.

Это осознание стало последней мыслью. Чужой мир, с его рёвом, запахами и резким светом, обрушился на него всей своей тяжестью. Грусть, боль, шок и невероятное напряжение последних минут сложились в неподъёмную гирю.

Тёмная, густая волна накатила изнутри и накрыла с головой. Сознание Чебурашки погасло, оставив его лежать в непонятной, вонючей, мягкой темноте нового мира.

Глава 8: Земля обетованная, пахнущая отходами

Сознание вернулось не мягко, а с резким, болезненным толчком. Первым пришло обоняние. И это было нападением.

Запах ударил в ноздри – густой, сложный, отвратительный коктейль. Сладковатая вонь гниющей органики, едкая химическая острота, напоминающая о чистящих снадобьях паучихи Ариадны, но в тысячу раз противнее, и под всем этим – стойкий, маслянистый запах ржавого металла и чего-то горючего. Чебурашка зашевелился и почувствовал под собой поверхность. Мягкую, но не как мох или трава. Она была упругой, кое-где хрустела, кое-где проваливалась, и от неё исходило тошнотворное тепло, как от больного тела.

Он открыл глаза и увидел серое. Серое, низкое, грязное небо, похожее на потолок гигантской, заброшенной пещеры. Потом его взгляд упал ниже, и он замер.

Он лежал на склоне горы. Но горы были не из камня и земли. Они были из вещей. Странных, нелепых, пугающих вещей. Искривлённые, цветные осколки (пластик), ржавые, острые ребра (железные бочки, каркасы), бесформенные тюки чего-то тряпичного. Всё это было свалено в хаотичные, неестественные груды, между которыми зияли тёмные провалы. Ничего не росло. Только кое-где из трещин выползала жалкая, чахлая травка серо-зелёного цвета, больше похожая на болезненный пушок.

Потом пришёл слух. И это был не звук, а постоянный, давящий гул. Как вечный шторм, рождающийся где-то за горизонтом. В этом гуле прорезались отдельные, резкие ноты: воющая, тоскливая сирена (он не знал, что это, но звук заставил его инстинктивно прижаться к земле), отдалённый, злой лай, человеческие крики – не радостные, а грубые, отрывистые. Ни шепота листьев. Ни пересвиста птиц. Только этот нескончаемый, мёртвый рёв.

Чебурашка в ужасе поднялся на дрожащие лапы. Боль в боку напомнила о себе, но он проигнорировал её. Птенцы! Где птенцы?

Он огляделся и увидел их тут же, в небольшом углублении, куда они, видимо, скатились после падения. Три крошечных, взъерошенных комочка лежали, прижавшись друг к другу. Они были живы – их бока слабо вздымались. Но они не пищали. Они лежали в оцепенении, в полной тишине, и это было страшнее любого крика.

«Я погубил их, – пронеслось в голове, ясно и холодно. – Я спас их от тени, чтобы привести сюда. В это… мёртвое место».

Он осторожно, лапой, которая тряслась, погладил их по спинкам. Они были тёплыми. Живыми. Но магия… он попытался нащупать внутри себя ту самую связь, что всегда вибрировала тихой струной, соединяя его с лесом, с землёй под ногами, с воздухом. Её не было. Вернее, она была – но как тонкая, оборванная нить, болтающаяся в пустоте. Он пытался «позвать» лес, как всегда делал в страхе или печали. Ответом была лишь гулкая тишина и едкий запах.

Отчаяние, тяжёлое и липкое, начало подниматься по горлу. Он был один. Совершенно один в чужом, враждебном, бездушном мире.

Внезапно раздалось низкое рычание. Глухое, предупреждающее.

Чебурашка резко обернулся. Из-за груды старых, потрескавшихся шин появился пёс. Он был крупным, но не упитанным – рёбра проступали под грязной, свалявшейся шерстью пёстрого окраса. Одно ухо было надорвано. Но глаза… глаза были умными, усталыми и полными глубокого, нажитого недоверия. Пёс медленно, осторожно обнюхивал воздух, его взгляд буравчиком сверлил Чебурашку.

– Ты… – пёс хрипло тявкнул, и его голос был похож на скрип несмазанной двери. – Кто? Крыса-мутант? Инопланетный хомяк? Уши… нереальные.

Чебурашка отпрянул, но деваться было некуда. Он попытался собраться. Пёс говорил! Не на языке леса, конечно, но… звуки складывались в смысл. Видимо, магия, пусть и оборванная, всё ещё позволяла улавливать суть.

– Я… – его собственный голос прозвучал тихо и сипло от пережитого ужаса. Он говорил на языке образов и чувств, как в лесу. – Я Чебурашка. Я потерялся. Это место… оно больное?

Пёс, Шарик (это имя как-то само пришло в голову Чебурашки вместе с образом пса), фыркнул, выпуская струйку пара в холодный воздух.

– Это не место, это Свалка. – Он сделал шаг ближе, всё так же настороженно обнюхивая. – И да, всё вокруг немного больное. А ты откуда, с Большой Боли? – Он кивнул мордой в сторону города, откуда лился гул.

– Я… из леса, – честно сказал Чебурашка. – Из Леса Шёпота. Там была Тень… она всё пожирала…

Шарик на мгновение задумался, его умные глаза сузились.

– Леса… не знаю. Тень… звучит знакомо. Но здесь, на Свалке, своя тень есть. Голод. Холод. Железные змеи, что давят. – Он вдруг перевёл взгляд на неподвижных птенцов. – А это что? Твоя… еда?

– Нет! – вскрикнул Чебурашка, заслоняя их собой. – Это… мои друзья. Их нужно спасти. Они слабые.

Шарик долго смотрел то на него, то на птенцов. В его усталом взгляде что-то дрогнуло. Ворчливость куда-то ушла, сменившись на странную, грубую жалость.

– Ладно, – буркнул он наконец. – Вижу, ты сам еле на ногах стоишь. И твои… друзья… не протянут тут на открытом месте. Холодно. И крысы сюда наведываются. Пойдём.

Не дожидаясь ответа, Шарик развернулся и, помахивая хвостом, повёл их вдоль груды мусора. Чебурашка, бережно подобрав птенцов, поплёлся следом, спотыкаясь о невидимый в сумерках хлам.

Логово Шарика оказалось под опрокинутым, ржавым фургоном. Внутри было темно, сухо и пахло пылью, старой тканью и самим псом. Но это было укрытие. Пол был устлан обрывками одеял, ковриков, чем-то мягким. Шарик ткнул мордой в угол.

– Там. Будешь там. Не шуми.

Чебурашка молча устроил птенцов в самом тёплом углу, на клочке ватина. Шарик, покопавшись в другой нише, вытащил что-то и бросил к его ногам. Это была большая, обглоданная кость, с остатками сухожилий и смутно знакомым, но отталкивающим запахом.

– Ешь, – сказал пёс.

Чебурашка с ужасом отодвинул кость.

– Я… я так не могу. Это же…

– Мясо, – просто сказал Шарик. – Пища. Здесь не до изысков. – Он посмотрел на его реакцию, фыркнул и снова полез в свою кладовку. На этот раз он выкатил оттуда наполовину съеденное, уже подвяленное яблоко. – Ладно, привереда. На, это, наверное, твоё.

Яблоко было не лесным – оно было слишком правильной формы и пахло иначе. Но это была еда. Настоящая, растительная еда. Чебурашка с благодарностью кивнул и отломил кусочек, стараясь размять его для птенцов.

Ночь на Свалке была ещё страшнее дня. Гул города немного стих, но его сменили другие звуки: писк и возня крыс, далёкие, пьяные крики, вой одинокой собаки где-то вдалеке. Сквозь щель в кузове фургона пробивался тусклый, оранжевый свет – не луны, а каких-то уличных фонарей. Он окрашивал внутренность логова в болезненные, неестественные тона.

Птенцы, согревшись и покормившись размятым яблоком, наконец заснули беспокойным сном. Шарик свернулся калачиком у входа, выполняя роль живой двери и обогревателя.

Чебурашка же сидел, обхватив колени, и смотрел в щель на тусклые огни города. Он чувствовал себя самым одиноким существом во всей вселенной. Между ним и домом лежала не просто дистанция, а пропасть между мирами. Он был отрезан. Навсегда.

Он потянулся лапкой и погладил спящих птенцов по взъерошенным головкам.

– Всё будет хорошо, – прошептал он им, как пел когда-то в лесу. – Всё будет хорошо.

Но слова повисли в спёртом воздухе логова пустыми, ничего не значащими звуками. Он сам не верил в них ни на йоту.