Сергей Чувашов – Чебурашка Хранитель Шепчущего Леса (страница 7)

И тогда он увидел в узкой полоске неба между краем фургона и горой мусора движущиеся огни. Не мигающие, как светлячки, а ровные, белые и красные точки, которые медленно, неуклонно ползли по чёрному небу, беззвучно и неотвратимо.

Странные, молчаливые птицы этого мира, – подумал он с леденящим душу пониманием. – Даже они не издают звуков. Всё здесь чужое. Всё мёртвое.

Он отвернулся от щели, прижался спиной к холодному металлу фургона и закрыл глаза, пытаясь вызвать в памяти запах малиновой поляны. Но воспоминание было вырвано Пожирателем. Осталась лишь пустота, которая теперь казалась точным отражением мира вокруг.

Книга 2: Чужой в странном мире

Глава 9: Уроки выживания на Свалке

Утро началось не с пения птиц, а с воя. Пронзительного, многотонового, леденящего душу воя, который разрезал воздух и впивался прямо в мозг. Чебурашка вскочил, сердце колотясь где-то в горле, инстинктивно накрыв собой пищащих от испуга птенцов. Это был звук чистой тревоги, боли, беды – звук, не оставляющий места надежде.

– Успокойся, – хрипло пробурчал Шарик, не открывая глаз. Он лежал, свернувшись у входа. – Это просто Сирена. Она воет каждый день. То на север, то на юг. Как часы. Значит, у людей где-то опять беда. К нам не идёт.

– Но… она же кричит, – прошептал Чебурашка, всё ещё не в силах отдышаться. Звук стих, оставив после себя звенящую тишину, которая была почти так же неприятна.

– Здесь много кто кричит, – философски заметил Шарик, наконец поднимаясь и потягиваясь. – И не всегда от боли. Иногда просто так. Пойдём, покопаемся. Твоим птенцам нужно что-то кроме вчерашнего яблока.

Выйти из-под фургона было как снова упасть в кошмар. Дневной свет не улучшил картину, а лишь проявил все ужасающие детали. Серое небо, горы мусора, уходящие за горизонт, и вездесущий, низкий гул города, теперь смешанный с другими звуками: рёвом моторов, лязгом металла, отдалёнными голосами.

Шарик, увидев потерянный взгляд Чебурашки, фыркнул.

– Ладно, новичок. Экскурсия. Только не отставай и не лезь, куда не надо.

Он повёл его по лабиринту между грудами хлама, время от времени останавливаясь и указывая мордой.

– Вот, смотри. Река с серебряной водой. Не пей, – он кивнул на огромную лужу, переливающуюся всеми цветами радуги на маслянистой поверхности. От неё исходил тот самый едкий химический запах.

Чебурашка осторожно принюхался и поморщился.

– Она… больная. В лесу ручьи пахнут свежестью и камнями. Её нужно… полить чистой водой? Или подождать, пока дождь её исцелит?

Шарик посмотрел на него так, будто он предложил пойти поговорить с грузовиком.

– Её не нужно исцелять. Её нужно обходить. Шагнёшь – шерсть вылезет, лапа заболит. Это не вода, это яд. Запомни.

Они двинулись дальше. Шарик остановился у странной, будто бы жужжащей железной штуковины на ржавых ножках.

– А это – Поющие камни. Иногда гудят, иногда трещат. Не подходи близко, особенно когда мокро. Бьёт током. Больно.

Чебурашка насторожил уши. Действительно, из трансформатора доносился низкий, недовольный гул.

– О чём они поют? – спросил он, пытаясь уловить мелодию. – Может, они грустят? Или злятся? Если понять их песню, можно их успокоить…

– Они не поют! – нетерпеливо рявкнул Шарик. – Они гудят! И успокаивать их не надо, надо держаться подальше! Ты что, с луны упал?

– С леса, – тихо поправил Чебурашка, и в его голосе прозвучала такая тоска, что Шарик смягчился.

– Ладно, ладно. Вижу, тебе тут всё в диковинку. Смотри дальше. Дерево, рождающее металлические плоды.

Он показал на старый, кривой фонарный столб. На его ржавом основании действительно болталось несколько гаек.

– Иногда они отваливаются. Можно грызть, точить зубы. Не съедобно, зато бесплатно.

Чебурашка смотрел на столб с печалью. Дерево, которое не дышит, не шелестит, не даёт тени, а лишь рождает мёртвый, холодный металл. Это было самое грустное «дерево», которое он когда-либо видел.

Диалоги шли непрерывно, и это был разговор двух вселенных.

– Ветер здесь колючий, – говорил Чебурашка, пряча уши от очередного порыва, нёсшего пыль и запах гари. – И пахнет тоской.

– Это не ветер, это выхлоп, – поправлял Шарик. – Оттуда, с дороги. Пахнет опасностью. Чуешь? Ревёт большая железная змея (грузовик). Значит, скоро будет трястись земля. Надо быть готовым спрятаться.

Чебурашка пытался делиться своим миром.

– В лесу есть слово «сола» – это тихий свет, как у светлячка или утренней зари. И «кира» – безопасное укрытие, где тепло и ничего не угрожает. Как твой фургон.

Шарик запоминал, кивая.

– Кира… да, звучит неплохо. А у нас тут главное правило другое: «Не пахни едой. А то станешь едой». Запомнил? Не валяйся на солнцепёке, если пахнешь сладко. Не оставляй крошки у входа в киру. И никогда не выгляди беспомощным.

Они как раз обсуждали это правило, возвращаясь к фургону с парой найденных, чуть помятых, но целых груш, когда Шарик внезапно замер. Его уши навострились, шерсть на загривке встала дыбом. Из-за груды старых матрасов, прямо на тропинку, высыпало полдюжины крупных, блестящих крыс. Они были наглыми, голодными и сразу учуяли добычу – а именно груши в лапах Чебурашки.

– Отдай им! – рявкнул Шарик, становясь между Чебурашкой и крысами. – Быстро!

Но Чебурашка, увидев острые, жёлтые зубы и цепкие лапки, замешкался. Он думал о птенцах, которым нужна эта еда. Эта секунда стоила дорого.

Крысы, не боясь Шарика, кинулись вперёд. Одна из них вцепилась в грушу, другая попыталась обойти сбоку. Шарик бросился вперёд с глухим рыком, отшвырнув одну крысу, но вторая, проворная, успела вцепиться ему в переднюю лапу, прокусывая кожу.

Шарик взвыл от боли и ярости, сбросил тварь и прижал её к земле, но остальные, почуяв кровь, стали смелее. Чебурашка, отбросив груши (крысы тут же набросились на них), в ужасе отпрыгнул к стене мусора. Он видел, как по лапе Шарика течёт тёмная кровь.

И тогда в нём что-то переключилось. Страх за себя сменился страхом за того, кто его защитил. И из глубины, из той самой оборванной нити связи с лесом, пришло знание. Не мысль, а интуиция, чистая и ясная.

Он отскочил в сторону, к краю тропы, где из трещины в асфальте пробивался жалкий пучок широких, зелёных листьев. Подорожник. Самая простая, самая живучая трава. В лесу её использовали для мелких ран.

Чебурашка сорвал несколько листьев, не обращая внимания на шипение крыс и тяжёлое дыхание Шарика. Он вернулся, и, пока пёс, хромая, отгонял последних грызунов, Чебурашка опустился перед ним.

– Дай лапу, – сказал он тихо, но твёрдо.

Шарик, удивлённый, послушно протянул окровавленную лапу. Чебурашка размял листья в ладонях, чтобы выступил сок, и начал аккуратно прикладывать их к рваной царапине. И в этот момент он запел. Тихо, почти беззвучно, старый лесной напев о заживлении, о силе земли, о том, как боль уходит, а кожа срастается. Это была не магия заклинаний, а магия веры, заботы и памяти.

Он пел, а Шарик смотрел на него широко раскрытыми глазами, забыв о боли.

И случилось чудо. Не ослепительное, не мгновенное. Но кровь перестала сочиться так обильно. Края царапины, казалось, слегка подтянулись друг к другу. Воспаление вокруг укуса не стало расползаться, а как бы замерло. Рана не исчезла, но она перестала быть свежей и опасной, превратившись в обычную, заживающую ссадину.

Чебурашка замолчал. Он и Шарик молча смотрели то на лапу, то друг на друга.

– Что… что это было? – хрипло спросил пёс.

– Это… было «помочь», – сказал Чебурашка, и в его голосе впервые за долгое время прозвучала не неуверенность, а тихое изумление. Он посмотрел на свои лапы, на простой подорожник. Магия не умерла. Она была здесь, в этом мёртвом месте. Она просто спала, затаилась, и ждала, когда её позовут не для великих дел, а для маленького, простого акта доброты. Она искала новые пути. И, возможно, только что нашла один.

Глава 10: Железная птица и Большой Гул

Птенцы, окрепнув за несколько дней, уже не просто лежали, а неуклюже переваливались по логову, требуя всё больше еды. Яблоки и подгнившие груши с Свалки были скудным пайком. Шарик, наблюдая за беспокойством Чебурашки, тяжело вздохнул.

– Ладно, – сказал он однажды утром. – Здесь, на Свалке, им не выжить. Нужно настоящее зерно, червяки, мошки. Всё это есть там. – Он кивнул мордой в сторону, откуда лился вечный гул. – За забором. В мире людей.

Чебурашка насторожился. Мир людей. Это звучало так же пугающе, как и «Пожиратель».

– Это опасно? Люди… они как?

– Разные, – уклончиво ответил Шарик. – Одни кидают камни. Другие – еду. Некоторые пытаются поймать. Но если быть осторожным, не показываться днём и держаться в тени… можно жить. Пойдём, покажу границу. Разведка.

Путь к окраине Свалки был долгим и извилистым. Шарик вёл его по самым глухим, заваленным тропам, минуя открытые пространства. Постепенно груды мусора стали редеть, сменившись ржавыми заборами из профнастила с дырами и проломами. Гул становился не просто фоном – он превращался в физическое давление, в вибрацию, отдававшуюся в земле.

И вот они вышли к краю. Перед ними, за последним забором, зияла широкая, серая лента, укатанная гладким, чёрным покрытием. По ней, с оглушительным рёвом, неслись «железные змеи».

Чебурашка замер, вжавшись в землю у дыры в заборе. Он думал, что видел страшное, но это… это было за гранью понимания.