Сергей Чувашов – Чебурашка Хранитель Шепчущего Леса (страница 5)

Бег был кошмаром. Земля под ногами, казалось, ожила и восстала против него. Корни, обычно мирно лежащие в земле, теперь выскакивали из темноты, цеплялись за его ступни, норовили заставить его споткнуться. Ветки кустов хлестали по лицу, царапая кожу, словно пытаясь удержать. Чебурашка не думал, он падал, вскакивал, снова бежал, не выпуская своей ноши. Он не смотрел под ноги – он смотрел только на цель: тёмный, нависший камень, который был теперь единственным маяком в этом рушащемся мире.

За спиной нарастало нечто большее, чем просто погоня. Нарастал холод. Пронизывающий, до костей, высасывающий тепло из воздуха, из крови, из памяти. И звук. Ужасный, противоестественный звук – не грохот, а тихое, мощное всасывание. Звук жизни, утекающей в бездонную воронку. Шелест последних листьев стихал, обрывался на полуслове. Краски мира – смутные силуэты деревьев в темноте, бледный свет угасающих магических огоньков – тускнели, выцветали, превращаясь в грязно-серые пятна. Лес Шёпота умирал, и его предсмертный хрип был этим леденящим, всепоглощающим безмолвием.

Он добежал.

Камень был огромным, тёмным, как сама ночь, и покрытым вековыми наслоениями мха и лишайника. Он стоял под неестественным углом, будто вот-вот рухнет, но не падал уже тысячелетия. Вблизи на его поверхности можно было разглядеть руны. Но не светящиеся, как на Сердце Леса, а потускневшие, почти стёртые временем и забвением. Они выглядели как шрамы, а не как символы силы. От камня веяло не магией, а пустотой. Холодной, старой пустотой Никуда.

Чебурашка прислонился к шершавой поверхности спиной, прижимая птенцов, и в ужасе огляделся. Что делать? Как это открыть? Легенды не рассказывали инструкций. Они лишь пугали.

И тогда он почувствовал прикосновение. Не физическое, а леденящее прикосновение пустоты к самой душе. Щупальце тени, тонкое и неосязаемое, как морозный узор на стекле, коснулось его пятки.

Боль была не физической. Она была внутренней, душевной. Яркая, свежая картинка всплыла в сознании: раннее утро, он на поляне, на траве сверкают алмазы росы. Он наклоняется, проводит языком по травинке, и на губах взрывается холодная, чистая, невероятно живая капля. Вкус утренней росы. Вкус пробуждения, чистоты, нового дня.

И этот вкус был вырван. Высосан. Украден. На его месте осталось лишь смутное воспоминание о том, что что-то было, но что именно – уже не вспомнить. Пустота. Ещё одна чёрная дыра в памяти.

Паника, леденящая и всепоглощающая, сдавила горло. Холод поднимался по ноге, пожирая воспоминание за воспоминанием. Он видел, как из-за деревьев на поляну выползает сама Тень. Огромная, пульсирующая масса с двумя холодными точками-глазами, которые теперь были прикованы к нему. К нему и к тёплым, живым искоркам, что он прижимал к груди.

Мысли метались, как пойманные в ловушку птицы. Нет времени. Нет знаний. Нет надежды.

И тогда, в этом абсолютном отчаянии, когда разум уже сдался, заговорило сердце. Оно было переполнено. Страхом – да, чистым, беззащитным страхом маленького, неуклюжего существа перед непостижимым ужасом. Но не только им. В нём бушевало яростное, неистовое желание. Не спастись. Спасти. Спасти этих троих, кто доверился теплу его лап, кто пищал ему в ответ на песню. Спасти хоть что-то от этого прекрасного, гибнущего леса.

Чебурашка оттолкнулся от камня спиной, развернулся и в отчаянии, в ярости, в мольбе, прижал обе лапки с прижатыми к груди птенцами к холодной поверхности портала. Он не знал заклинаний. Не знал ритуалов. У него были только его чувства, его любовь и его ужас.

И он закричал. Не от страха. А о помощи. Он крикнул в камень, в ночь, в умирающий лес, ко всему, что он когда-либо любил:

– ПОМОГИТЕ!

Это был не просто звук. Это был выплеск. Выплеск всего, что в нём было: воспоминаний о солнечных полянах, о смехе Тори (даже колком), о мудрых словах Филина, о запахе паутины Ариадны, о звоне воздуха у Сердца Леса, о вкусе ягод, о шёпоте листьев, о свете светлячков. И поверх всего – яростная, всепоглощающая воля защитить тех, кто слабее.

Его крик, его чистая, нефильтрованная эмоция ударила в камень, как молот.

На секунду ничего не произошло.

А потом потускневшие, мёртвые руны на наклонном камне вспыхнули. Не тёплым светом Сердца, а яростным, ослепительным, электрически-синим светом. Он прожигал мох, выжигал лишайник, заставляя древние символы пылать, как раскалённая проволока.

Камень затрещал. Не от разрушения, а от пробуждения. Синий свет закрутился, смешался с клубящейся вокруг тьмой Пожирателя, и в центре камня образовалась воронка. Не дыра в камне, а разрыв в самой реальности – вихрь из искрящегося синего света и вкраплений абсолютной черноты. Он загудел низким, нарастающим гулом, который вытеснил собой звук всасывающей жизни. Вихрь закрутился, набирая силу, и начал затягивать в себя всё вокруг: опавшие листья, пыль, свет… и Чебурашку.

Его оторвало от земли. Он инстинктивно вжал птенцов в себя, чувствуя, как неведомая сила тянет его в этот бушующий провал. Он повис в воздухе на грани между миром и вихрем, и в последний момент успел оглянуться.

То, что он увидел, навсегда врезалось в память. Вся поляна, весь видимый лес были накрыты колоссальной, аморфной тенью Пожирателя. Она поглощала последние деревья, последние краски, последние звуки. И сквозь нарастающий гул портала, сквозь вой ветра, он уловил отчаянный, разрывающий душу крик. Тонкий, звонкий, полный неподдельного ужаса и, как ни странно, боли:

– ЧЕБУРАААШКААА!

Это был голос Тори.

И тогда вихрь схватил его окончательно и рванул внутрь. Свет, тьма, холод, крик – всё смешалось в невыносимый калейдоскоп. Последнее, что видел Чебурашка из мира Леса Шёпота, была огромная тень, смыкающаяся над тем местом, где только что была поляна, и два холодных, голодных глаза, на мгновение встретившиеся с его взглядом.

А потом его поглотило Никуда.

Глава 7: Падение между мирами

Сначала был только шум. Не звук, а именно шум – низкочастотный, всепроникающий гул, который вибрировал в каждой косточке, в каждом волоске шерсти. Он вытеснил все мысли, оставив лишь чистое, животное ощущение движения. Но движения куда? Вверх? Вниз? Вбок? Понятий «верх» и «низ» здесь не существовало. Не было ни земли под ногами, ни неба над головой, ни даже воздуха вокруг. Было только Падение.

Чебурашка не летел – его несло. Его закрутило в потоке чего-то, что было не светом и не тьмой, а их диким, неистовым смешением. Он инстинктивно сгруппировался, вжав в себя тёплый, трепещущий комочек птенцов. Их крошечные сердца отчаянно стучали, как три перепуганных мотылька, пойманных в ладонях. Этот стук был единственной реальной точкой отсчёта в этом безумии.

И тогда начали появляться картины. Они вспыхивали на «стенах» туннеля – если то, что несло его, можно было назвать туннелем. Это были не картинки, а обрывки воспоминаний, вырванные, видимо, самим порталом или его собственным отчаянным криком.

Мелькнуло лицо Тори – не насмешливое, а каким он увидел его в последний миг: искажённое ужасом, кричащее. Картинка прожила долю секунды и рассыпалась на чёрные пылинки, которые тут же унесло потоком.

Потом – поляна у Сердца Леса, залитая мягким светом. Но свет погас, поляна почернела и сжалась, как сгоревший лист.

Голоса. Эхо голосов, которые он больше никогда не услышит: ворчание Барсука о традициях, философский шёпот Филина, беззаботный смех зайчат. Они звучали искажённо, растянуто, как плёнка на излёте, и тут же обрывались, поглощаемые гулом.

Запахи. Сладкий аромат спелой земляники с солнечной полянки – и его тут же сменял запах гари и тления. Свежесть утреннего ручья – и её вытесняла вонь сырой, мёртвой глины.

Это было путешествие по пищеварительному тракту умирающего мира. Лес Шёпота, его дом, его вселенная, перемалывалась здесь в небытие, и он, зацепившись за последнюю искру магии, летел сквозь его агонию. Каждый вспыхивавший и гаснувший образ был словно ударом по душе. Это не было страшно. Это было невыносимо грустно.

Огромная, всепоглощающая грусть накрыла его с головой, тяжелее любого страха. Он потерял всё. Дом. Друзей. Даже воспоминания вырывались и улетали в вихрь. Он обрёк на эту пытку не только себя, но и троих беззащитных существ, чьё дыхание он чувствовал у своей груди. Они никогда не увидят солнца, не научатся летать. Они будут падать вечно в этой пустоте между мирами, пока их сердца не остановятся от холода и отчаяния.

Мысль о вечном падении ужаснула его больше, чем мгновенная смерть. Он зажмурился, прижавшись лицом к спинкам птенцов, пытаясь отгородиться от этого кошмара. Но картины проступали даже сквозь веки.

И постепенно они начали меняться.

Сначала это были лишь вспышки чужого. Угловатые, резкие тени, не похожие на плавные изгибы деревьев. Яркие, режущие глаза пятна цвета – не зелёного или золотого, а какого-то ядовито-красного, мерцающего синего. Звуки. Не шелест и не щебет, а ровный, монотонный гул, похожий на рёв гигантского, металлического зверя, и отрывистые, резкие сигналы, в которых не было ни мелодии, ни смысла.

«Стены» туннеля, сотканные из умирающих воспоминаний леса, начали рваться. Сквозь прорехи просачивалась другая реальность. Чужая. Враждебная.

Чебурашка увидел силуэты. Огромные, прямые, уходящие ввысь. Не деревья – башни. Башни из чего-то гладкого и блестящего, утыканные квадратными глазами-окнами. Он увидел реки света – но не живого света светлячков или луны, а холодного, электрического, ползущего по чёрным лентам, усеянным движущимися металлическими жуками.