Сергей Чугунов – Вечный Палач (страница 2)

Уничтожая цвет человечества – ты укрепишь веру в Себя Любимого и окончательно убедишь людей в том, что им, дабы заслужить любовь Бога, дабы стать бессмертным или святым – нужно умереть, желательно, молодым и, предпочтительнее, в муках…

Люди должны жить в вере и в страхе! Только эти два качества делают человека – человеком. Только они поддерживают в людях необходимость существования некого божественного существа, которое всевидящим оком взирает на них с небес и карает разуверившихся в его силе.

Поэтому я приказываю тебе: иди и убей юношу Бальдра!

– Но Бальдр – неуязвим. Все вещи и существа дали клятву не причинять зла Бальдру. И потом он – бог, а боги бессмертны.

– Это ложь, измышленная для глупых людей, – засмеялся Локи, – Кроме того, Фригг призналась мне, что из всех вещей и существ омела клятвы не давала, про нее просто забыли.

Возьми стрелу, вырезанную из ветки омелы, а я подведу тебя к Бальдру.

Кстати, тебе не нужно придумывать, как убить Бальдра. Сейчас боги забавляются тем, что стреляют из лука в неуязвимого сына Одина. К месту сказать, эту игру предложил им я…

Локи и Хёд приблизились к группе развлекающихся богов.

– Ну-ка, дайте незрячему Хёду стрельнуть в Бальдра, – предложил ухмыляющийся Локи.

– Куда ему, он и в быка попасть не сможет, а не то, что в худого Бальдра.

– Будьте снисходительны, боги, – обиженно произнес Хёд. – Я ведь тоже хочу позабавиться.

Запела тетива и остроконечная стрела пронзила незащищенную грудь Бальдра и впилась в его слабое юношеское сердце…

Бальдр отправился в Хель.

Эпоха Гибели богов началась…

Часть первая

Сезон охоты открыт…

«И только грешникам даруется прощенье,

а праведник всегда идет на эшафот…»

Глава I. Осенняя Прелюдия

1. «Еще не время…»

На только что просунувшей полянке в парке мальчишки устроили соревнования по борьбе. Лидировал, как не странно Костя, маленький мальчик с истощенным телом. Несмотря на свою худобу, он был весьма сильным и изворотливым. Легким движением своего костлявого тела он выскальзывал из стальных объятий любого силача и молниеносно оказывался наверху, валя растерянного противника на обе лопатки.

В финале соревнований Костя должен был бороться с Лехой, своим старым приятелем. Борьба была на равных, Леха брал силой, а Костик – ловкостью. Бой мог бы продолжаться бесконечно, если бы, вдруг, Костя не вскрикнул и обмяк. Леха сгреб обмякшего паренька в охапку и перевернул на спину.

Через минуту Костик, вытирая бежавшие в три ручья слезы, сетовал, что Леха победил нечестно. Дескать, в последний момент тот предательски подло ударил его «под дых», то есть в солнечное сплетение.

– Не правда, я боролся честно, – попытался оправдаться обиженный несправедливыми обвинениями Леха. Видя, что его слова не имеют должного значения, он схватил огромный камень, самый веский аргумент в споре за истину, и набросился на плачущего Костика.

Леха уже занес тяжелый карающий камень над беззащитной головой мальчика, как сильная мужская рука схватила за запястье и сильно сжала его. Мальчику стало больно, и он тотчас же выпустил камень. Булыжник с сильным шлепком повергнулся к стопам незнакомца.

Все дети с удивлением и страхом посмотрели на неизвестно откуда появившегося человека. Это был высокий мускулистый юноша с редкой рыжеватой бородкой.

– Еще не время… – тихо произнес он и пошел прочь.

Вскоре от дерева отделилась красивая белокурая девушка. Она быстро и невесомо подбежала к молодому мужчине, нежно взяла его под руку, и они испарились как легкое белое облачков в горячем майском воздухе.

2. Петюшка и Алексей

По опустевшей аллее, еще сырой после недавнего проливного ливня, шаркая огромными облезлыми кроссовками, брел одинокий прохожий. Он был обладателем весьма необычной и чрезвычайно отталкивающей наружности. На вид ему можно было дать лет двадцать, двадцать пять. Однако, глубокие морщины, избороздившие его узкий лоб; тронутые сединой, густые кучерявые волосы; грустные, вечно прищуренные и вечно слезящиеся карие глаза, глаза старой, заезженной клячи, ведомой на живодерню, очень сильно старили прохожего.

И только ладно скроенная атлетическая фигура, обшарпанная кожаная куртка да потертые джинсы тонко намекали на истинный возраст этого довольно чудаковатого человека.

Одинокий прохожий, бредущий по легкомысленной аллее, в данный момент явно никуда не спешил, о чем свидетельствовала не только неторопливая, шаркающая походка, но и отсутствующее выражение изрядно помятого лица. Незнакомец неторопливо волочился вдоль длинного строя общипанных в борьбе с гнилым климатом и выхлопными газами чахлых тополей и хилых кленов, и что-то вполголоса бубнил себе под нос, будто молился одному ему ведомому Богу, время от времени шмыгая крупным сизоватым носом.

Звали молодого человека обыкновенным мужским именем Алексей. Да и фамилия у него была ничем непримечательная, можно сказать, что у него вообще не было фамилии, поскольку разве может считаться фамилией полуматерное слово: «КАТ-ИН»?

Это же не фамилия – это… (не в обиду другим Катиным, будет сказано) приговор.

Ну, что это такое КАТИН?

Мужчина ли целиком и душой и телом принадлежащий некой Екатерине?

Жестокосердный ли потомок из династии катов, как издревле прозывали на Руси палачей, заплечных дел мастеров?

А может, фамилия-приговор КАТИН имела английское происхождение. Ибо выражение: «Cut in…» в переводе с топорного языка чопорных жителей Туманного Альбиона, означает: «вмешаться», например, в разговор, а может даже, вляпаться в какую-нибудь неприятную историю или обыкновенное дерьмо…

Но уже достаточно пространных и пустых рассуждений, retournons а nos moutons, то есть вернемся к нашим баранам, как говаривал Франсуа Рабле в своем бессмертном романе «Гаргантюа и Пантагрюэль», а вернее, возвратимся к нашему барану, а еще правильнее герою, хотя это в равной степени подходит ему, ибо…

Но не будем забегать поперед батьки в пекло…

Алексей Катин принадлежал к гильдии свободных художников. Помимо того, что неплохо рисовал, пардон, писал (с ударением на втором слоге) картинки, он часто рисовался, где хотел, прожигая жизнь в пивняках да рюмочных. Где, наверное, после подошедшего к концу пива и писал (с ударением на другом слоге). А в перерывах между этим двумя, безусловно, содержательными и увлекательными занятиями ишачил рядовым пожарным.

Правда, основной заработок этот художник, явно не хватающий звезд с неба, имел на стороне. И, к сожалению, я не могу даже отдаленно предположить, где и чем он зарабатывал на насущный хлеб с маслом и, поди, с икоркой. Иначе бы не сидел сейчас за дохленьким монитором старенького, видавшего виды компьютера, стуча по грязным, пыльным клавишам, а кричал бы восторженно-хмельное: «in vino veritas!» в какой-нибудь презентабельной забегаловке с красочной вывеской: «Ресторация» либо «БАР».

«Нет, Петюшка, – бубнил под нос, молодой человек, обращаясь к невидимому собеседнику, – если после смерти нас ничего ни ждет, если наше существование заканчивается вместе с разрушением нашей телесной оболочки, то, какого же хрена мы, извините за выражение, живем? Наша жизнь тогда лишается всяческого смысла. По такому рассуждению, жизнь не дар божий, а дьявольская кара, какой бы прекрасной она не казалась, ибо конец жесток, а не жёсток, как ты мог подумать…»

«Подумай, – Катин остановился и, не спеша, закурив дорогую сигарету, постучал пальцем себя по голове, – чего ради мы цепляемся, всеми правдами и неправдами, за любую ниточку, связывающую нас с телесной реальностью, называемой в простонародье жизнью?

Какая разница в том: сколько ты проживешь – год или век, если после смерти нас ожидает пустота, что и до рождения?

Хотя я не совсем уверен, что и до рождения была пустота.

Пораскинь мозгами, если они у тебя еще не атрофировались, все в природе целесообразно и закономерно. Есть ли смысл Природе вкладывать огромные силы и средства в человека для того лишь, чтобы, вырастив и очеловечив, запросто взять и убить этого носителя знаний и разума?

Нет, пойми, Петюшечка, все твои доводы о преемственности, о природном самоизлучении, в котором человеку отводится роль посредника, инструмента между природой и Природой (читай Богом) – это bred sivoy kabyly!

Слишком расточительно было бы ломать дорогостоящую аппаратуру, ради какой-то там преемственности. Природа не может просто так убить живое существо, тем более человека, без пользы для себя. Ведь даже в дикой природе, хищник убивает жертву, только потому, что хочет есть, а не так, шутки ради. Она, то бишь природа, наверняка, уже изобрела какой-то неведомый нам механизм выделения мыслительной энергии, духовной субстанции, ДУШИ, в конце концов, называй, как хочешь, для дальнейшего использования, как все тот же хищник, который использует плоть убитого травоядного, для собственного пропитания.

Следовательно, Петюшенька, смерть – это вовсе не полное уничтожение человека как субъекта мироздания, а только перевод его в новое, пока непостижимое для нашего весьма ограниченного разума качество.

Представь себе, как мается эмбрион в материнской утробе в ожидании рождения, он еще не ведает, что его поджидает после скорых родов, и потому это ужасно страшит не родившегося. Подумать только, еще не один новорожденный назад в материнскую утробу не возвращался ни-ког-да!