Сергей Чугунов – Вечный Палач (страница 4)
–
–
– Знаешь, Леха, мене и так покуда недурственно, ты меня токо изнаружи и видишь, да, чай, мозгуешь: «Вот како убожество, мразь небритая… вот, мол, из-за кружки пива кажному готов задницу лизать!»
А ты пошевели мозгой, разве тебе самому не доводилось совершать нечто подобное? Оно, правда, задницы, кои ты лизал – верно, поупитанней да почище, но вырабатывают-то они един продукт жизнедеятельности. Так что, ничем ты мене не лучша, а может даже и хужее…
Катин начал потирать кулак. Стоило только взглянуть на его раскрасневшуюся физиономию, то можно было, даже не обладая телепатией, прочитать одну лютую мысль: «Завали рот,
Но Петюшка, казалось, не замечал его гнева и увлеченно продолжал:
– Я-то способен выскочить из замкнутого круга – устроиться, в пример, на работу, завесть семью, детишками обрасти, а ты, Лешенька, обречен, на веки вечныя, будто пони кака всю
– Почему же? – выдавил Алексей, едва сдерживая себя.
– У тебя наличествуют блага, каковыми ты дорожишь, а мене нечего терять, кроме этой цепи, у меня не хрена нет, кроме этой мрази, кою все жизенью, почем зазря, кличут, да и та и гроша ломанного не стоит. У несчастного человека можно отнять тока несчастье.
– А неужели нет выхода из этого заколдованного круга… Вот, например, по буддистской модели, душа человека переселяется из одного тело в другое, а у тебя выходит, что он все время живет в одно и то же время, в одном и том же теле, одной и той же жизнью…
– Не… ну ты не совсем прав, – усмехнулся Петюшка, и начал весьма здраво излагать свои мысли, перейдя с простонародно-матерного на научно-популярный язык. – В буддизме нет понятия души как вечной субстанции, человечье «я» отождествляется с совокупным функционированием определенного набора
Но я подозреваю, что все несколько иначе. Время имеет вертикальное расположение, вовсе не так, как мы кумекаем, дескать, оно движется от прошлого к будущему, а все, понимаешь, слито в единое целое, концы сведены с началами, как в порнографической сцене. Поэтому все повторяется, как я уже заявлял, но каждый раз складывается немного по-разному, навроде как в крутящемся калейдоскопе осколки стекла кажный раз складываются в новую картинку…
Одно неизменно, господин Катин, так называемый исторический промежуток, в каком протекает твоя жизень, плюс минус несколько лет или столетий. Могет быть и родители, и место рождения и прочие причиндалы меняются, как те же стеклышки в калейдоскопе. Существует миллиарды вариантов земной истории и все они переплетены, перепутаны и поставлены раком, то есть, я хотел сказать, вертикально…
Ну, уразумел, что я тебе сказал, дурная ты голова.
Мы, Леха, будто электрон какой, скачем с одной энергетической орбиты на другую. В одном ты прав, наверняка, есть несколько человек, кои могут, переходить от одного звена к другому, будто монах, перебирающий четки…
Может быть это я, может быть – ты…
Хотя, поди, это и не ты и не я, слишком уж мы мелко плаваем…
– Слушай, Петюшка, откуда у тебя – грязной мрази – такие чистые и умные мысли… Ты же лицо без ничего: без места жительства, без ума и без права на жизнь…
– Давай лучше выпьем… – ушел от темы старик.
– За что будем пить?
– За красавицу
– Ты что помирать собрался? К чему этот патетичный, высокий штиль, говори проще, я тебя совсем перестал понимать…
– Или не чаешь разуметь? Давай дербалызнем за взаимопонимание.
– Давай…
Алексей протянул свою кружку, и обрадованный старикашка легонько стукнул об нее своей кружкой и жадно втянул вонючее содержимое.
– Ну, как пошла? – с явным сарказмом в голосе поинтересовался Катин, закуривая сигарету.
– Но, но… Не очень-то. Немудрено потешаться, когда тебя не терзает похмельный синдром… Я вот только одного никак не могу расчухать, какого черта, при твоих-то доходах, ты слоняешься по «Рюмочным» да пивнякам, шел бы в какое-нибудь благопристойное заведение, чего ты позабыл в наших, Богом проклятых, забегаловках?
Алексей откинулся на спинку стула, закинул ногу на ногу и, затянувшись, попытался объяснить Петюшке свое поведение:
– Я пытаюсь раскумекать, как вы, люди, не имеющие за душой ничего, кроме долгов, люди, каковые и людьми называются лишь по праву человеческого происхождения, как вы живете? для чего? чем? В чем смысл вашего бессмысленного существования? Вот ты, например, Петюшка, объясни мне, неразумному, для чего ты живешь?
– Потому что меня мать родила…
– Нет, ты мне ответь на вопрос: «для чего?», а не «почему?»…
– Слушай, Катин, давай еще примем, а то у меня крыша поехала от твоего допроса, может ты еще меня сказнить собрался, фамилия у тебе подходящая для етого делу…
– Пей, – ответил Катин, протягивая старику свою кружку, – я пока воздержусь, хочу сохранить ясность ума.
– Не понЯл… – удивленно расширил глаза старик. – Знаешь, а, по-моему, ты не прав, именно алкоголь и осветляет ум, мысли сами так и вливаются в пустой сосуд головы. Пьяный мозг, будто губка, жадно вбирает в себя все, что ей преподносят… Правда, поутрянке после этого «
– И все-таки я воздержусь.
– Как знашь… – Петюшка покачал головой и, помыслив: «Мне бы его заботы…», опростал почти наполовину подвинутую к нему кружку пива и закурил, без спроса взяв сигарету из катиновской пачки, покоящейся на столе.
– А вообще мне малопонятен твой прямо-таки болезненный интерес к нашему брату. Живи – как могёшь, и не лезь – куда не след!
– Это твой жизненный принцип или трёп пьяного языка? Вообще, ты, опустившийся ниже уровня городской канализации, ты, переводящий добро на дерьмо, чего ты живешь? Таких, как ты, нужно уничтожать, выжигать как бородавку, вскочившую на здоровом теле нашего общества.
– Во-первых, ты не первой, кто предлагал такие ка-аардинальные меры. А, во-вторых, кто тебе провещал, что наше обчество здорово? Пусть я – бородавка, пусть я не приношу никакой пользы, но ведь и вреда от меня никакого нет.
А вот, такие люди, как ты и иже подобные – не потребны, ежели не сказать более, вредоносны. Если и надо кого-нибудь уничтожать – так это вас!
Вы, как энцефалитные клещи, присосались к нездоровому телу нашего обчества и сосете нашу последнюю кровь. Разжились тут, «висками» балуетесь, икру трескаете да на «мерсах» разъезжаете… Сволочье, ворье – да и только.
– Ты бы последил за базаром. У меня и машины нет, а все деньги, каковые я имею, я заработал… – Алексей показал свои мозолистые ладони, – вот этими руками. Да и потом, кто тебе мешает разбогатеть?
– Совесть. Пускай у меня неприличная одежда, непристойные мысли, матерный разговор, но душа-то у меня чиста, как стеклышко. Ежели ее ослободить от скверны, коя прилипла ко мне, как ракушки к кораблю, долгое время пробывшему в плаванье, то она заблистает, как брильянт на солнце, в своей чистоте и детской невинности.
– Чья бы корова мычала… Да и потом ты же – материалист, ты же отрицаешь существование души.
– Души в христианском понимании. Душа – это нечто непостижимое для нашего ума. – Петюшка перевел дыхание и, раскурив погасшую сигарету, продолжил:
– Человек – разумное животное, но с ограниченными способностями и рассудком; и раскусить такую тайну мироздания, как душа, ему не дано никогда в жизни. Но наличествует прочая форма существования материи, способная осмыслить человеческое, порой лишенное смысла, существование.
– Петюшечка, да ты никак филосОф?
– Катинькин мой, когда ты еще в пеленки писался, я имел счастие, а может несчастие, цельных четыре года протирать штаны на отделении Научного Коммунизма в нашенском
– Боже… – неподдельно тяжко вздохнул Алексей, – как же низко ты пал. Почему? Ответь мне, почему ты не пытался, и не пытаешься подняться?
– А кто тебе взговорил, что я пал. Я вознесся над суетой, воспарил над нашей мелочной суетой и теперича наслаждаюсь свободным…
– … падением…
– Нет, Лешенька, полетом, коий вам простым смертным неведом. А звания и прочие регалии мене ни к чему. И, потом, кому нужно мое, отличное от общеустановшегося, толкование многих вещей?
– Например?
– Пжалуйста… – осклабился Петюшка, приложился губами к пивной и, кряхтя и причмокивая, сделал пару ненасытных глотков. – По материалистической философии наличествуют две формы существования материи: вещество и поле.