Сергей Черепанов – Алая радуга (страница 26)
— Площадь возля совета большая, шаровки и шарик найдете. Вот тебе и занятие!
— Пожарный-то инвентарь, Павел Иванович, тоже надо не забыть, — напомнил Сергей Буран, — чтобы не случилось, как веснусь, когда горела изба Акима Окурыша. Хватились ехать, а дежурный еле на ногах стоит — до того пьян! Кони без хомутов, бочки без воды.
— Тогда дежурил Егорко Горбунов, — как бы находя смягчающее обстоятельство, ответил Федот Еремеев.
— На этот раз дежурных надо поставить надежных. Самолично проверить и коней, и упряжь, и бочки. И чтобы на колокольне порядочек не нарушался. Теперича кто у тебя там, Федот Кузьмич?
— С вечера караул несет третьеулошный Петрован Шишов. А на день Ефима Сельницына назначил. Ему с одной рукой такая должность на праздник самая подходящая.
Так звено за звеном, как цепочку, проверяли каждую мелочь на завтрашний день. Готовились, словно невидимый враг уже подступил к Октюбе.
А время бежало своим чередом.
Дежурный на колокольне Петрован Шишов по-прежнему отбивал в малый колокол размеренные удары, сообщая жителям: «Спите! Вокруг спокойно!»
Перед рассветом мелкой дробью застучало высокое крыльцо, распахнулась входная дверь: еле держась на ногах, вбежал Иванко Петушок. Он был мокрый, грязный, растрепанные волосы налипли на лоб, нижняя губа дрожала от испуга.
Минут через пятнадцать после этого, забыв об усталости, Павел Иванович и Федот Еремеев на дежурных сельсоветских конях погнали по чернодубравинской дороге.
Вышедший на двор Михайло Чирок, услышав топот конских копыт, залез на прясло, приложил руку козырьком к глазам и долго смотрел вслед двум верховым. Когда они скрылись, Чирок в раздумье сказал:
— Вроде, война давно уже кончилась, а все, как на войне…
Короткий проливной дождь вымыл поля, огороды, кулацкие дома, бедняцкие избы. Солнышко, тоже умытое, выкатило на небосвод. Над всей Октюбой поднялись дымовые столбы: почти в каждом доме бабы затопили печи. Пономарь октюбинской церкви Иван Богомолов ударил в большой колокол к ранней заутрене. Подбирая длиннополый подрясник, чтобы не запачкать землей, прошастал по площади отец Никодим вкупе с приезжим калмацким псаломщиком Аполлоном Филипповым. Лицо у отца Никодима помятое, невыспавшееся, зело задумчивое. Бредут по улицам старухи в черных платках и юбках, сгорбленные, медлительные, как дряхлые жужелицы. Степенно, похоронным шагом, идут старики, подпираясь суковатыми батогами. Играют рожки пастухов. Подоенные коровы, обмахиваясь хвостами, сбредаются в стада. И только в гуменном переулке, где обычно собирал свое стадо Санька Субботин, не слышно на этот раз его пастушьего хлопунца. Беспастушные коровы одна за другой по привычке уходят в поскотину.
А Санька лежит у себя в избе на кровати матери. Рвота поминутно скрючивает его, сводят судороги стынущие ноги и руки. Заплаканная Дарья греет сына горячими кирпичами, насильно вливает ему в рот парное молоко, сбиваясь до крика, без конца повторяет:
— За что так-то тебя, родимый мой? За что, господи?
На заре сквозь тревожный сон услышала она конский топот. Почуяв недоброе, выскочила из избы в одной исподней рубахе. У ограды всхрапывали взмыленные неооседланные кони, слышались знакомые голоса: «Осторожней снимай, Федот! Да голову-то выше придерживай, выше, эко какой ты неуправный!» Вгляделась Дарья: Павел Иванович и Федот Еремеев снимают… и сразу затмило, померкло перед глазами: «Санька! Сынок!»
Опоздали они, никого не застали в полевой избушке, кроме опоенного самогоном Саньки.
Загородка принадлежала Егору Горбунову.
Санька стонал, бормотал какие-то неясные слова, скреб ногтями грудь.
Сунул ему Федот Еремеев два пальца в рот, потом вместе с Павлом Ивановичем обмыл ему лицо и грудь холодной водой, Санька в сознание не приходил. Таким они и привезли его к Дарье.
Доносился в избу размеренный басовитый звон колокола, зовущий к ранней заутрене. Дарья не слышала его, не зажигала, как обычно, на божнице свечку, не доставала из сундука единственный ситцевый сарафан, чтобы идти на моленье. Многие годы с тех пор, как проводила мужа искать долю в чужих краях, истово молилась она по утрам на коленях перед божницей, последний пятак отдавала в церковь, выпрашивая у бога хоть капельку радости. И вот она радость!
— За что? За что же тебя так, сынок мой родимый!
И на этот раз не бог ей помог.
Под заботливыми, нежными руками матери Санька постепенно выбирался из пропасти, куда его бросил Прокопий Юдин. Выветривался хмель из головы, сокращалась горькая, удушающая рвота.
Часам к восьми утра Санька, наконец, пришел в себя, улыбнулся матери и тут же уснул. Сдюжила крепкая субботинская порода.
Между заутреней и обедней взяло отца Никодим а раздумье. Сидел он в алтаре один на один со своими мыслями. Не вмещала далее его душа ущемлений и потрясений. Слыханное ли дело, чтобы в престольный праздник, в Петров день храм был наполовину пустой. К заутрене приползли только старики, а с Третьей и Середней улиц не токмо что мужиков, но и многих бабешек не оказалось. На блюдце, с которым стоял у притвора церковный староста Прокопий Юдин, набиралась лишь жалкая горсточка медных пятаков и копеек. Попробуй с такого дохода проживи с немалым семейством!! Этак-то отощаешь, останешься глад и наг!
Но более всего волновал его выговор, полученный от калмацкого владыки через псаломщика Аполлона Филиппова.
Зело недоволен и гневен владыка! Упрекает отца Никодима преклонным возрастом, слабоволием, боязнью. Плохи-де церковные дела в Октюбинском приходе: не токмо что доход с паствы стал скудным, но истина божия бредет стезей запустелой.
А что можно сделать? Поелику возможно, благословляет отец Никодим верных людей на сопротивление ненавистной власти, указует им скрытые пути. Пусть узнает владыка: мало ли хлеба переведено за лето на вино, мало ли гноится зерна в сырых ямах и погребах. Пусть спросит, кто разбил голову октюбинскому избачу? Коли мало, то пусть сам испытает, сделает больше. Ведь не всякому доверишь свои тайные мысли и помыслы. Не то время!
Из разговора с Аполлоном Филипповым понял отец Никодим, что пора подсказать кому следует более крутые меры. Но в открытую ломиться нельзя. Хоть и неугоден гнев владыки, но терпим. ГПУ страшнее не токмо владыки, но и суда божьего.
Ежится отец Никодим, моргает старческими слезливыми глазами, но тут же отмахивается рукой, отгоняет прочь беса сомнения.
Между тем близится начало обедни.
Приоткрыв занавеску, в узкую щель смотрит отец Никодим на паству. Церковный староста Прокопий Юдин торгует свечками. Лицо у него смиренное, никак не подумаешь, что ночью творил темное дело. В переднем ряду, возле алтаря, стоит Максим Большов. Сурово глядят на него с икон лики святых, но и сам Большов суров не менее, хоть со святыми ставь в один ряд. Грозен и молчалив. Клешневатые пальцы сжаты в кулак. Попался-таки. Теперь сельсовет разыщет самогонный аппарат. Но мало того. Не столь за самогон, сколько за парня Дарьи Субботиной начнут таскать по допросам. Вот и лютует. Вернувшись из Черной дубравы, избил жену, дал себе волю, но до конца злость не вылил.
И опять возвращается отец Никодим к мыслям о владыке.
Вдруг в толпе мелькает лицо Аполлона Филиппова. Задерживается взгляд отца Никодима на нем, пронизывает его насквозь. Однако, ничего не видно в темной душе калмацкого псаломщика. Но додумывать и разбираться уже некогда. С приступок алтаря раздается густой возглас дьякона Серафима:
— Ми-иром господу-у по-омол-имся-а-а…
Торопливо натягивает на себя отец Никодим тканную золотой парчой ризу, наливает стакан вина, приготовленного для причастия, и, выпив, вздыхает:
— Все суета сует и мечтание!
После службы, подав знак Прокопию Ефимовичу и Максиму Большову задержаться, отец Никодим, сверх причастия, налил им также по стакану красного церковного вина, затем, усмехаясь, посоветовал:
— Не оскудела бы ваша рука в честь преславного и пресвятого Петра. Как Христос единым хлебом накормил массу голодных людей, так и вы не пожалейте вина для жаждущих. Ибо жаждущие, утолив себя, возблагодарят господа! А ваша дающая рука не оскудеет.
— Аминь! — понимающе подмигнул ему Прокопий Ефимович. — Лишь бы власть не вмешалась. Но она, кажись, вмешается. Возля сельсовета коммунисты собирают мужиков, на колокольне и в пожарке дежурные поставлены. А давеча в притворе бабы шептались насчет субботинского парнишки. Председатель с Пашкой Роговым привезли его с поля. Должно, не сдох!
Максим Ерофеевич при этом сообщении кинул злой взгляд.
Задержав Большова и Юдина, отец Никодим рассчитывал поделиться с ними мыслями насчет указаний калмацкого владыки, однако поопасался. Кто его знает, как все дела могут обернуться. «Научая других тайным путям, и сам ходи же путями тайными», — вспомнил он свое давнее правило.
Поэтому о цели приезда калмацкого псаломщика ничего не упомянул, но уловив резкий порыв ветра в открытое возле алтаря окно, многозначительно произнес:
— Ветерок-то дует сегодня как раз вдоль села. Не дай бог в этакое время чему-то случиться.
Прокопий Ефимович немало удивился подобному намеку отца Никодима, но у Максима Ерофеевича из-под густых бровей злорадно сверкнули глаза.
Попрощавшись с батюшкой и выйдя за церковные ворота, Прокопий Ефимович отозвался неодобрительно: