Сергей Черепанов – Алая радуга (страница 25)

— Па-аскуд-ник! — снова, не сдерживая озлобления, прохрипел Большов. — Второй-то убег. Его счастье, в дробовике картечи не случилось. А эту падаль дай-ка сюды мне.

Он замахнулся, чтобы повторить удар, Санька сжался, закрыл глаза. Юдин отпихнул Большова.

— Горазд ты бить, Макся! Не сдержан! Сказываю, убить можешь!

— Туда ему и дорога! Дай душу отведу! — и схватив от очага соковитое тяжелое полено, поднял его над распростертым Санькой. — Господи, благослови!

— Обожди, ты-ы, идол! — выхватывая полено, прикрикнул Юдин. — Хочешь руки марать, делай это один, но меня в это место не впутывай!

— За ради бога, пусти Прокопий Ефимович!

— Обезумел ты, что ли?

— А ну, как выдаст?

— Мы уж и так себя выдали. Второй-то, сам видел, убег. Не успеет эта падаль остыть, накроют. Иди-ко лучше на двор, аппарат хорошенько укрой, запряги коней, поставь на телеги лагуны с вином. А я тем временем с энтим консомолом сам поговорю. Ну-ко, ты, шпиен, подымайся с полу-то! Небось, мы не звери, а крещеные люди.

Превозмогая боль в боку, Санька поднялся, со сдавленным стоном сел на обрубок бревна возле очага. Широко расставив ноги, прямо перед ним стоял Прокопий Ефимович, а за ним, у дверей, Большов, еще более ненавистный, чем прежде. Нет, от них теперь не уйти! Не вырваться. Не скрыться в лесу. А жить хочется, ох как хочется жить. Именно сейчас, когда этой жизни остаются совсем малые крохи. «Не уйти! — опуская голову, подумал Санька. — Не на что понадеяться. Кругом глухая дубрава, безлюдье: никто не увидит, никто не услышит!» А пока Петушок добежит до деревни, пока соберет народ, убьют. Вспомнились слова Сереги Бурана: а ежели пытать тебя станут?.. Спиридону тоже, небось, жить хотелось!.. Тут, брат, в деревне-то, класс против класса идет! Стало быть, и за себя, и за класс надо выстоять! Коли уж остались от жизни крохи и нет больше выхода, то пусть не ему, не Саньке, будет страшно.

— Разве вы люди! — ответил он Юдину.

— Но, но, ты-ы, щенок! — меняя тон, сказал Юдин, — Еще огрызаться вздумал. Небось, за дело получил! Не на что пенять! Иной раз не станешь, куда не следовает, нос совать. С кем был-то?

— Это вам запросто не пройдет! — оставляя вопрос без внимания, еще смелее и решительнее произнес Санька. — Федора подшибли, молитесь богу — никто не видел! Но за меня с вас спросят! Под землей разыщут!

Юдин усмехнулся, недобро посмотрел на парнишку, однако сдержался.

— А ты, слышь, Субботин, не дурак и не трус. Иной в твоем положении давно бы штаны испачкал, а ты… смотри какой! Еще и стращаешь! Пожалуй, зря я у Максима полешко отобрал, пусть бы вдарил, дал тебе памяти!

— Я ему мозга хоть сейчас вышибу! — намереваясь исполнить угрозу, зыкнул Большов. — У-у! Па-даль!

— Вышибай! — вкладывая в это слово всю свою ненависть, крикнул Санька, подымаясь ему навстречу. — А я тебе, коли хочешь, за себя, за отца, за все твои подлости в морду плюну!

Большов, не ожидавший такого отпора, попятился назад.

— Тю, ты-ы, паршивец! — становясь между ними и отталкивая Саньку обратно к очагу, вмешался Прокопий Ефимович. — Забылся, что ли, против кого в драку лезешь? Эк вас там, в консомоле, против нас-то науськивают!

— Волки вы!

— Мы-то, может, и вправду волки, но ты, Субботин, все же нас не пужай! Мы, слышь, пуганые. И наперед заруби на носу: коли хоть слово скажешь своему Пашке Рогову про нас и про то, что здесь слышал и видел, ну, тогда мозга вышибем наверняка. Либо возьмем да привяжем к березе на мурашиную кучу, так они, мураши-то, живо тебе кости обгложут!

— Скажу!

— Не-е, не скажешь! Так сделаем, все шито-крыто будет. Ну-ка, Максим, налей из лагуна первача. Угостим гостя!

Ковшик с самогоном острыми краями врезался в губы, каменные пальцы давнули на челюсти, разжали рот. Первач, как огонь, обжег глотку. Вылив Саньке в открытый захлебывающийся рот ковш самогона, Юдин потребовал второй, потом третий, и когда Санька потерял сознание, бросил его на нары.

— Вот так-то спокойнее! — вытирая руки о пиджак, поучающе сказал он Большову. — Спрос ясный: околел от самогону! Забрался в чужую избушку, натакался на самогон, нажрался и сдох! Кто виноват? И было, да не было! А ты — поленом! Не те времена-то ведь, Максим Ерофеевич! Теперич иди скорее, укрывай заведение и ударим по коням. Ищи ветра в поле!

Накануне Петрова дня октюбинские мужики рано бросили полевые работы. По субботнему топились бани, наполняя древесным дымом и банной гарью переулки и улицы. До одури парились мужики на жарких полках, распаренные, разомлевшие нагишом отлеживались на зеленых полянах у предбанников, а потом опивались ядреным тройным травником, сдобренным сладким суслом.

Наконец вымытая, умиротворенная баней и квасом вся мужская половина Октюбы завалилась спать, едва лишь спустились на землю сумерки. Немного погодя перестали появляться на улицах и бабы. Лишь кое-где мелькали, как тени, фигуры парней и девок, пробиравшихся на свидания в загумны.

Шел час за часом. Полное безмолвие сковало Октюбу. Изредка падал на землю медленный колокольный звон. Это сидевший на звоннице дежурный извещал: все в порядке, можно спокойно спать!

Но не видел дежурный, как в сумерках ушли в Черную дубраву Санька и Иванко Петушок искать Вороненкову Пеструху. Не заметил в темноте, как незадолго до полуночи выехал на хорошо смазанной телеге Максим Большов, как он встретился в поскотине с ожидавшим его Прокопием Ефимовичем и оба погнали по чернодубравинской дороге.

Не спала в своей избе Дарья Субботина, беспокойно ворочалась на жесткой постели, вставала, смотрела в окно: все ждала возвращения сына.

В сельсовете, не угасая, горел свет.

Большая керосиновая лампа тускло освещала серые утомленные лица Павла Ивановича, Федота Еремеева, Антона Белошаньгина и Сереги Бурана. Вот уже и полночи прошло, затем пропели во дворах первые петухи, но мужики все сидели, словно не могли насытиться разговорами. А говорить было о чем: плохо выполнялся план хлебозаготовок, усилился кулацкий саботаж, кулаки не только укрывали хлебные излишки и занимались самогоноварением, но и подстрекали наименее сознательных бедняков запасаться хлебом. В комитет бедноты начали поступать заявления о помощи хлебом от бедняков, имеющих лошадей, малосемейных и, стало быть, не особо нуждающихся. Но более всего тревожил и настораживал завтрашний день. Никогда еще праздник святого Петра не обходился без пьянства, драк, разбоя. А ликвидировать запасы самогонки не удалось. Большов со своим самогонным аппаратом не попался. Было совершенно очевидно, что все прошедшие дни он и его люди не сидели сложа руки. И самогонный дурман мог завтра хлынуть на улицы Октюбы, распалить страсти, натворить немало беды.

У Федота Еремеева насчет Большова и Юдина было решительное мнение.

— Все ж таки надо их хоть на время праздника заарестовать. Глядя на них, может, и другие первоулошные показнятся. Хлеб, конечно, энтим мы не возьмем, но зато руки укоротим.

— Посадить их дня на два-три я тоже не прочь, — согласился Павел Иванович. — Однако же без причины нельзя.

— Самогонка, кою у Ефросиньи нашли, — вот и вся им причина! А мало, так еще издевку над властью прибавим. Гляди, как с хлебом расщедрились: от этаких хозяйств двадцать фунтов зерна решили пожертвовать!

— Все это не веско, Федот Кузьмич! Ты их потом выпустишь, а они на тебя жалобу в район либо в округ настрочат. Ну, нам же с тобой влетит за превышение закона.

— А пусть! Я и на то согласный. Вызовут в райком — поеду. Расскажу обо всем правду.

— Скидку в райкоме тебе не дадут. Коли что, скажут: ты, Федот, кулака на подозрении держи, но пока его не поймал, не трогай! Иначе он, кулак-то, свою отсидку в каталажке против нашего общего дела повернет.

— Выговор влепят? Ладно, пусть, даже выговор! По крайности, хоть за дело.

— А народ в Октюбе как это примет?

— Народ поймет!

— Может понять наоборот. Вот, скажет, так советская власть! Не разобрался председатель да завсяко-просто человека обидел. Найдутся, пожалуй, у них и защитники. Не без того! Пьяным людям море по колено. Сорвут замок с каталажки, пойди потом разбирайся.

Белошаньгин и Серега Буран тоже не согласились с Еремеевым. Нужно было придумать такое, что не возбудило бы среди населения разноречивых толков и недовольства, и в то же время разъединило бы силы первоулочных богатых хозяев, сократило пьяный разгул. Самой разумной мерой в этом случае было занять Большова, Юдина и еще кое-кого из хозяев неотложными делами и вместе с тем держать начеку весь октюбинский актив.

— Добро! Так и порешим! — подводя итог, сказал Павел Иванович. — Значит, Большова с утра пораньше позовем в сельсовет и наново начнем с ним беседу о сдаче хлебных излишков. Прокопия Юдина сразу, как он придет из церкви, нарядим с подводами в Челябу: пусть везет зерно из казенного амбара на элеватор. Для досмотра придется с ним поехать ну, хоть тебе, что ли, Сергей. Здесь на виду у людей подержим Синицына, Шерстобитова, Саломатова. В Дальний околоток с десятком мужиков пошлем Илюху Шунайлова. На крайний случай, он всякую драку разгонит, парень не трусливый. А самую сильную группу, человек тридцать, надо собрать возле сельсовета. Об этом позаботишься ты, Антон!

— Ведь с утра до ночи не усидят мужики, — отозвался Антон Белошаньгин. — Чем их на энто время занять? Сказки, что ли рассказывать?