Сергей Черепанов – Алая радуга (страница 27)
— Старый хрен, энтот отец Никодим! Небось, должон понимать, что ветер на наши дворы тоже дует. Не ровен час, останемся нагишом.
— Э-э! Что в лоб, что по лбу! Не все ли равно! — в голосе Максима Ерофеевича зазвучала решимость, которая, как знал Юдин, ничего хорошего не предвещала. — Разве мы теперича хозяева? Самолучшую землю у нас отняли. Посевы все ущитывают. С батраками договор пиши, давай им выходной день. Правов на собраниях лишили. Никуда негожая жизня для хозяина! Теперича еще вот с энтим консомолом! Хорошо, если только штрафом отделаемся!
— Живущей оказался, паскудыш! Ведь вроде, уж совсем обмер, а возьми-ко его: отлежался.
— Зря ты не дал его поленом пристукнуть. Забросили бы с камнем на шее куда-нибудь за камыши в болото.
— Полагал, так будет спокойнее.
— Все с оглядкой делаешь, Проня! Неужто я меньше тебя соображаю? Во мне злости много, это правда. Бываю я и не сдержан по карахтеру. Но где надо не ошибусь!
— А все ж таки лучше с оглядкой-то. Класть голову за медный семишник не следует, коли уж класть, то за серебряный целковый! Во всяком разе нас за парнишку не посадют. Телесных увечий нет!
А сам подумал: «Все-таки Макся чего-то решил. Ишь, как глаза горят. Пропадешь с ним ни за грош!»
Передав еле живого Саньку матери, Павел Иванович и Федот Еремеев снова сели на коней. На этот раз остановились они возле двора Егора Горбунова. У нерадивого хозяина избенка стояла набок, с провалившейся крышей. Плетень, огораживающий пригон, подгнил, накренился, и из него вывалились пласты старой слежавшейся соломы. В проеме между столбами, вместо ворот, торчала жердь. В ограде уныло бродила тощая лошаденка.
Уже развиднелось. Жена Егора, молчаливая и такая же, как лошадь, тощая, неторопливо месила квашню. Увидев нагрянувших во двор представителей власти, она бессильно опустилась на деревянную, давно не мытую лавку и зашептала молитвы.
Егор спал на полатях, уткнув лысую голову в подушку. По его рыжей бороденке, похожей на банную мочалку, по губам и по носу ползали мухи, привлеченные зловонным перегаром самогона.
Он проснулся и начал сползать с полатей лишь после того, как Федот Еремеев, потеряв терпение, поднялся на приступок и начал тянуть его за босые ноги.
Не разобрав сразу в чем дело, Егор отправился было к голбчику, где стояла кадка с водой, и уже взял ковшик, чтобы утолить жажду, но увидев, наконец, посторонних людей, заморгал глазами:
— Вы пошто здесь?
— А вот сейчас разберемся пошто? — прикрикнул Федот. — Опять прикидываешься! Прошлый раз меня в сумление ввел, но теперича не уйдешь!
— Пресвятая дева Мария! — запричитал Егор. — Пошто ты так, Федот Кузьмич?
— Сказывай сразу, пока я тебе башку не расшиб: кто этой ночью в твоей загородке был? Кто там убивством занимался?
— Не я! Вот, ей-богу, не я! — ошарашенный неожиданным вопросом, еще больше запричитал Егор, оседая на пол. — Какое убивство? Пошто?
— Не знаешь?
— Ой, не знаю, Федо-от Кузьмич!
— Врешь, продажная душа!
— Не сойти мне с энтого места, коли я вру! Ночью-то сами хозяева туда гоняли на подводах. Барду, коя была приготовлена, я всюё перегнал, а лагуны с вином оставил в яме по приказанию Максима Ерофеевича. Стало быть, хозяева и были в избушке, более некому.
— При них подтвердить это можешь? — спросил Павел Иванович.
— Хошь перед богом подтвержу. Коли бы я знал, что они экое дело там сотворят!? Ай, ай, ай! Батюшки мои, пропадает теперича из-за них, проклятущих, моя бедная головушка!
— Значит, Большов и Юдин?
— Это точно, они. Никто иной, только они!
— Ну, ладно!
Павел Иванович заставил Егора подняться с пола, умыться, привести себя в порядок, а сам в это время заглянул под пол. Сивухи не нашлось, зато прямо под люком лежали мешки с зерном, аккуратно сложенные в штабель. Тогда он, не обращая внимания на Егора и его жену, снова запричитавших в один голос, сошел по крутой лесенке, пересчитал мешки. Было совершенно очевидно, что столько пудов пшеницы, припрятанной под пол, никак не могли принадлежать Горбунову, сеявшему не более двух десятин.
— Чей хлеб? — выходя из подпола спросил Рогов.
— Чужой хлебушко-то! Ей-богу чужой! У меня на сохранении, — не стал врать Егор.
— Значит, Большова?
— Да уж, наверно, его. Ах ты, грех какой! Ведь все энто из-за нужды! Семейство! Надо же чем-то кормиться.
— И за сколько же ты продался Большому?
— Должишки у меня перед ним скопились, так он посулился сбросить. Коли, говорит, сохранишь, никому не выкажешь, считать должником не стану. А я и муки у него займовал, и овса для коня, и деньжонок малость, чтобы дегтю и карасину купить.
— Давно уже хранишь-то?
— С месяц, не боле. Как летние заготовки начались, так он и привез ко мне. Побоялся я ему отказать!
— Его побоялся, а советскую власть обманул. Июда ты! Натуральный июда! — с презрением сказал Федот Еремеев. — Посмотрел бы на себя со стороны: до чего в холуях дослужился? На мужика-то не похож! Провонял вином, как старый козел. Дворишко весь развалился, вроде беднее тебя никого нет во всей Октюбе. И чего ревешь-то? Прошлый раз, когда я тебя по добру спрашивал, дурачком прикинулся, а теперич слезу пускаешь! Где аппарат припрятан, в яме, что ли?
— В яме, возле болотца, — уныло подтвердил Горбунов.
— На виду?
— Не-е, скрыта яма-то! Ход под копешкой прошлогоднего сена.
— Небось, сам и копал?
— Коли нанялся, то куда денешься? Пришлось копать самому. Землю ведром в болотце относил. У Максима Ерофеевича только и дела-то было: приехать посмотреть.
Горбунов подробно объяснил, где и как найти яму со спрятанным в нее самогонным аппаратом, и перечислил всех первоулочных хозяев, которым по приказанию Большова гнал самогон. Затем вытащил из кармана зипуна палочку с зарубками. По неграмотности он вел на этой палочке учет изготовленного и сданного хозяину вина. Всего набралось двенадцать зарубок, что означало двенадцать двухведерных лагунов.
Слушая признания Егора Горбунова, Павел Иванович, в отличие от Еремеева, держал себя спокойно. Еще каких-нибудь три часа тому назад попадись Горбунов там, в загородке, не пощадил бы он его. За все бы рассчитался: за Саньку, за самогон, за укрытие кулацкого зерна, а главное за предательство, потому что нет хуже врага, чем предатель. Но сейчас… Шевельнулось даже нечто вроде жалости к этому подлецу. Подумал: «Все ж таки хоть и худой мужичишко, а человек. Стало быть, и за него мы тоже в ответе. Вот Большов воспользовался его темнотой, безграмотностью, слабым характером. И сцапал! А мы не дошли до этого человечишка, заслонили другие заботы. Это правда, хлеб теперича для нас главная забота. И пары, и предстоящая молотьба — тоже заботы. Все же, о человеке надо было не забывать».
Но когда Егор Горбунов начал просить прощения, сказал:
— Не будет тебе скидок, Егор! Поставим тебя перед обществом в один ряд с Большовым и Юдиным. Что общество решит, то и будет. А я первый стану голосовать: долой вас из Октюбы!
Жаркое солнце быстро высушило все следы ночного дождя. По дороге уже завихрялась пыль, сухой ветер поднимал от прясел сметенный туда мусор.
Решение пришло неотвратимо, сразу, как только Большов подошел к своему двору.
У ворот дожидалась жена Горбунова. По ее виду он понял все.
— Забрали, что ли, Егорку?
— Ох, увели его в совет, Максим Ерофеевич! — с горькой безнадежностью подтвердила баба. — Должно, пропадет он теперича. Ведь и хлеб-то нашли!
— А-а! — Он рванул на себе ворот рубахи, и баба, испугавшись, отшатнулась.
— Максим Ерофеевич! Что же теперича?..
— Убирайся отсюдова! Что, что!.. А я знаю, поди-ко? Иди в совет и там узнавай! Сволочи, не могли уж как следует зерно укрыть! Вам лишь доверься!
И, оттолкнув ее в сторону, прошел в ворота.
Не заходя в дом, крикнул, чтобы вынесли ему ковш холодного квасу, жадно выпил его. Вытер рукавом выступившую на лбу испарину. Во дворе было пусто: даже куры от жары спрятались под навес. В конюшне, почуяв хозяина, бил копытами жеребец.
Большов тяжело вздохнул, отряхнул с шаровар пыль и уже ни о чем не думая, кроме гвоздем засевшего в голове решения, пошел уздать жеребца.
Степанида, увидев в окно, что муж собирается ехать, вышла на крыльцо, сделала ему земной поклон, смиренно спросила:
— Батюшко, Максим Ерофеевич, как прикажешь со столом быть: убрать еду либо ждать, когда возвернешься?
Под глазами у Степаниды после утренних побоев большие темные пятна, сама она, согнутая в дугу перед мужем, схожа с заморенной, старой собакой:
— Не сдохнешь не жрамши! Дождешься! — не оборачиваясь, прорычал он. — Иди, открой большие ворота? И смотри у меня: коли из совета спрашивать станут, меня дома нет! Гостей на праздник тоже не будет: не звал никого! Держи все ворота и двери на замке!
Положив на спину жеребцу попону, Большов вскочил на него, рванул узду, и конь сразу взял галоп.
Большов проскакал до выезда на Сункулинскую дорогу, затем повернул на Середнюю улицу и только возле переулка, который вел на его гумно, сбавил бег. Не торопясь, пересек Третью улицу. Прищурившись, недобро усмехнулся. Бедняцкие избы здесь тесно жались друг к другу, кругом плетни и крыши амбарушек, погребушек и пригонов под сизыми от времени соломенными крышами.
По соседству с гумном Большова, на подходе к третьеулочным дворишкам, находилось гумно придурковатого Захара Чеснокова. Жил Захар на Середней улице, имел двух лошаденок. По старости в поле не работал. Хозяйство вел его сын Мирон, во всем подчинявшийся отцу. От безделья Захар целыми днями ходил по двору с метлой и лопатой, скреб, чистил, подметал немудреное хозяйство.