Сергей Быльцов – Одиссей. Герои. Скитальцы (страница 19)

И светлоокая ей не была непослушна Афина потому, что и сама всем сердцем того же желала. Ринулась тотчас богиня на землю, оттолкнувшись мощно от высоких вершин олимпийских своим огромным копьем, с которым, как говорят, из отчей головы вместе родилась и скоро достигла корабельного стана. Там Одиссея она быстро нашла. Молча стоял он пред своим кораблем, и было видно, как в нем печаль нестерпимая грызла стойкое сердце. Так, чтоб слышал ее он один, обратилась к любезному ей герою, чистая дева Парфенос:

– Славный герой Лаэртид, Одиссей многоумный! Не верю, что вы и впрямь отсюда с позором домой побежите на славу Приаму и на радость прочим троянам, оставив в городе этом Елену, ради которой уже столько ахейцев погибло вдали от родины милой. Чтоб не пропали годы ратного вашего труда и, если хочешь быть мне любезным, к ахейцам сейчас же иди и всячески удерживай каждого от позорного бегства домой.

Божественный голос, услышав, не в ушах, а в своей голове, стойкий ахейский герой не остался ему непослушным. Рьяно ринулся все выполнять, даже плащ свой скинул на землю и, спешивший следом, его подобрал Эврибат, лучший итакийский глашатай. Встретившись в пути с Агамемноном, Одиссей скипетр принял отцовский его, не знавший износа, и дальше пошел вместе с ним. Вождь верховный уже сам был не рад, что притворно призвал данаев бежать на кораблях из Троянской земли. Он откровенно сказал Итакийцу, что нарочно призвал народ плыть домой, чтобы люди ему горячо возражали.

Одиссей же, потупив глаза, чтобы Агамемнон не увидел презрения в них, лишь кратко ответил с легкой издевкой:

– Именно так я и подумал, благородный Атрид.

Агамемнон головой покачал – вождю всех ахейских народов было не ясно – правду царь Итаки сейчас говорит или хитрит, как всегда. Удрученный он молча шел рядом с сыном Лаэрта, который, если встречал по дороге царя или знатного мужа, встав перед ним, дружелюбно шевелил своими большими ушами и удержать его мягкою речью старался:

– Что это стряслось с тобой, товарищ, мой дорогой? Тебе ли, как трусу, чего-то пугаться! Остановись, возьми себя в руки, сам успокойся и других успокой. Что на уме у владыки Атрида, сказать ты наверно не можешь. А ведь он испытывал всех своим словом на стойкость и скоро, пожалуй, того, кто и правда решил домой возвратиться, сурово накажет. Как бы с беглецами Атрид не расправился в гневе! Тягостен гнев царя, которого мы сами выбрали верховным владыкой и которому скипетр дал сам Громовержец.

Если же Одиссей видел, что кто из простого народа кричит, к возвращению призывая, то, яро набросившись, скипетром его избивал и ругал оскорбительной речью:

– Замолкни, сейчас же, несчастный! Остановись и молча слушай меня! Нет в тебе никакой доблести, ты малосилен, и не имел никогда ни в сражении, ни в совете никакого значения. Видишь у меня скипетр этот, он дает мне право царствовать над другими. Я, как царь и один из строителей рати, всем приказываю сейчас вспомнить о нашей клятве без победы из Трои не возвращаться! Или ты в точности мой выполняешь приказ, или горько о непослушании пожалеешь!

Так царь скалистой Итаки по корабельному стану ходил, отдавая повсюду приказы воевать до полной победы. И хлынул обратно народ от судов на самую большую площадь собраний с шумом, подобным такому, с каким ударяются волны вечно шумящего моря о берег высокий, гулкий морской простор прибоя рокотом оглашая.

43. Одиссей обуздывает красноречье Терсита

Вскоре, успокоившись, не только вожди и советники, но и простые ахейцы расселись, лишь Терсит (наглый), этолийского Агрия сын, вития, болтливый без меры продолжал громко браниться. Агрий был братом Ойнея, и потому Терсит и Тидей были двоюродные братья, а Диомед приходился Терситу племянником. Впрочем, Тидей считал Ойнея своим смертным отцом, а божественным родителем – мужеубийцу Ареса, возлегшего с Перибеей, когда покладистый калидонский царь намеренно убыл из города на многодневную охоту.

Много этот Терсит знал слов оскорбительно – дерзких и рад был всегда на всех нападать, особенно на царей, только бы смех у людей нападками этими вызвать. Сам он был обликом безобразен: косой, хромоногий, горбатый, узкие плечи, впалая грудь; голова у него поднималась, как яйцо – вверх острием и была только редким усеяна пухом. Одиссея, Пелида и других ахейских вождей часто он из зависти поносил, а теперь и на самого Атрида, владыку народов, с воплем пронзительным стал нападать. Некоторые ахейцы и сами негодовали в душе на вождя всех вождей, а другие и вслух верховным царем возмущались. Терсит же, почувствовав большую поддержку в народе, заорал, как безумный, обращаясь дерзко к Агамемнону с такой заносчивой речью:

– Что ты Атрид злой сегодня такой, чем-то опять недоволен, чего еще ты желаешь? Медью и золотом наполнен шатер твой в отличие от наших нищих палаток, и много в нем женщин прекрасных, пленниц самых красивых, которых тебе мы, ахейцы, первому выбрать всегда право предоставляем, когда неприятельские города разоряем. Золота жаждешь еще, чтоб его кто-нибудь из знатных троянцев, доставил, как выкуп за плененного сына? Иль больше желаешь получить женщину новую, чтоб с ней наслаждаться любовью в своем пышном шатре? Но, одумайся, вспомни, что мы тебя выбрали верховным правителем нашим! Это значит, что ты не только право имеешь лучшие трофеи себе забирать, но должен еще и заботиться о нашем благе, а не вовлекать в тяжкие беды нас постоянно. Вот совсем недавно ты приказал нам домой возвращаться, а теперь с Итакийцем говорите воевать всем до полной победы. Мы что безропотные игрушки у тебя с хитрецом Одиссеем? Многие ведут себя, как жалкие трусы, не могут постоять за себя! Я же предлагаю ехать всем нам домой на судах быстроходных, а Атриду с Лаэртидом предоставить наслаждаться здесь чужими наградами. Пусть увидят цари, есть ли какая-нибудь от нас, ахейцев простых, им польза, иль нет.

Так говорил, оскорбляя царей и владыку всех ахейских народов, буйно наглый Терсит, но тут не выдержал Одиссей и к нему устремился, гневным взглядом исподлобья окинул его, и голосом суровым стал выговаривать:

– Пустоголовый ты болтун, Терсит, хоть и громко орешь на собраньях! Смолкни сейчас же, и не смей здесь нашего главного скиптроносца порочить! Смертного, хуже тебя, полагаю я, нет во всей нашей доблестной рати! Не смей трепать языком про царей на собраньях, их поносить всенародно и о бегстве помалкивай лучше! Здесь ты владыку всех наших народов, Атреева сына, злобно поносишь за то, что мы ему слишком уж много из добычи даем. За это его ты бесчестишь? Но говорю я тебе, и слова мои сбудутся точно: если услышу еще хоть раз, что снова нагло дерзишь ты, как нынче, – пусть на себе головы мои плечи не держат, пусть я от этого дня не зовусь отцом Телемаха, если не сорву с тебя всей одежды. Без плаща и хитона тебя я оставлю и без повязки, которой ты срам прикрываешь, и, позорно избив, в чем мать родила, тебя я отправлю к сточным канавам вычищать нечистоты!

Терсит, видно надеясь на поддержку народа, открыл было рот, чтоб с Одиссеем ругаться, но тот от слов решил перейти к действиям: скипетром, взятым на время у Агамемнона, Терсита по хребту и плечам Итакиец несколько раз сильно ударил. Весь сжался Терсит, по грязным щекам покатились обильные слезы; вздулись кровавые синяки полосами на спине от ударов скипетра золотого. И грохнулся он на место в испуге, корчась от боли и, тупо в землю уставившись, утирал себе горькие слезы.

Тут прояснились хмурые лица ахейцев, и вдруг все рассмеялись над ним, и, весело поглядывая один на другого, так заверещали ахейцы:

– Хоть много доблестных дел часто наш Одиссей совершает, делая на советах хорошие предложения или на поле боя мужественно побуждая сражаться, ныне, однако, он подвиг свершил изо всех величайший: буйного он крикуна хорошо обуздал красноречье! Впредь уж наверно навек подстрекать перестанет Терсита спесивое сердце на царей оскорбления сыпать!

Так говорили все в многолюдной толпе, включая племянника Терсита могучего Диомеда, Тидеева сына.

44. После речи сына Лаэрта ахейцы решают воевать

Одиссей со скипетром царским над огромной толпой возвышался. Совоокая рядом с ним стала дева Афина, вестника Агамемнона Талфибия образ приняв. Богиня могучеотцовная народ голосисто призывала к молчанью, чтобы и в близких рядах, и в далеких ахейские мужи слышали речи царя итакийского и постигнуть могли бы разумность его советов.

И вот, благих намерений полный, Лаэртид поднял руку и в наступившей тишине не стал, как обычно, витийствовать перед народом, а сказал просто, чтоб всем было понятно:

– Ахейцы! Друзья мои милые! Ныне девять уж лет, как пребываем мы здесь. Поэтому не могу я вас упрекать, что близ своих судов крутобоких сильно вы истомились. Да, не годится медлить так долго в войне, но и без победы нам домой возвращаться – позорно. Потерпите ж, товарищи мои милые, подождите еще немного, и мы все узнаем, верно ли наш превосходный гадатель Калхас нам предсказал, что обязательно будет взят Илион на десятом году кровавых сражений. Так останемся все здесь до полной победы, пока не разрушим приамовой Трои! Ведь ждать этого, как вещал знаменитый наш прорицатель, уж совсем недолго осталось!