Сергей Буркатовский – Вчера будет война (страница 39)

И каждый новый выстрел за стеной деревьев был дополнительным укором. Сесть и завыть не позволяли именно стволы — селивановский «наган» у Андрея и Андреева «СВТ» у Давида. Совесть требовала повернуть назад, но обычный человеческий страх поддерживался здравым смыслом — даже без учета танков, подстерегшие их колонну вояки не им чета.

— Стреляют еще.

— Раненых добивают. Кто идти не может, — Андрей шагал, ненавидя сам себя за то, что идет на восток, а не на запад: «… и мы помним, как солнце отправилось вспять»… Давид сглотнул:

— Андрей… Вернемся?

— Куда? Вдвоем, с «наганом» и «светкой» против танков? Ежли б мы сразу в канаве залегли — может, одного-двух и кончили б… И то при удаче. А сейчас — отловят нас на подходе, и все, пишите письма. Зазря поляжем. И хорошо, если поляжем. В плен ни тебе, ни мне нельзя.

— Мне-то понятно, — о привычках немцев все уже были наслышаны, да и бессмертное «Бей жида-политрука, морда просит кирпича» в листовках рассыпалось фрицами регулярно, — а ты?

— Если у меня будет отдельная могилка, на ней надо будет написать: «Он слишком много знал». Усек? — Андрея колотило, в здравом уме ничего такого он не сказал бы — слишком уж, по меркам его времени, это напоминало понты.

— Ага. Я так и думал, собственно. И что делать?

— К своим идти. Пойдем через лес, вряд ли немец прорвался так уж далеко, — и почти сразу же, опровергая его слова, на северо-востоке что-то загрохотало. — Ч-черт. У тебя еда есть?

— Откуда? Сидор в машине остался.

— Ладно. Смотри по дороге — может, малинник какой встретится, — канонада впереди усилилась. — Ч-черт. Похоже, я ошибся. Идти придется долго, лучше грибы-ягоды, чем ничего.

Грибов-ягод, как назло, не попадалось. Благо, была одна стеклянная фляга в матерчатом чехле на двоих, ее наполнили из темного спокойного ручейка. Дня три продержатся, а там посмотрим. На третий день желудок уже начало не просто сводить, а буквально скручивать. Канонада грохотала по-прежнему впереди, немцы своими огромными массами людей и стали двигались быстрее. Много времени уходило на преодоление дорог — один раз лежали почти час, дожидаясь, пока длинная колонна не пройдет, изрыгая пыль, лающие команды, гогот и звуки губных гармошек.

— Слышишь? — Андрей поднял отведенную назад руку, подсознательно копируя какого-то американского морпеха из давным-давно, по его счету, отсмотренного боевика.

— Дым?

— Точно, дым. Жилой. Но… плохой какой-то. Неправильный. Патронов у тебя сколько?

— Только то, что в магазине. Десять штук.

— И у меня только барабан. Так, двигаемся тихо. Я впереди, ты прикрываешь.

… Суки.

Только одно это слово и вертелись в Андреевой голове, когда они с Давидом рыли найденной на пепелище лопатой неглубокую могилу, когда укладывали в нее скрюченные головешки сгоревших тел (желудок выворачивало напустую), когда засыпали яму супесью пополам с золой. О возможности возвращения немцев на затерянный в лесу кордон не думали.

Во-первых, это было неважно — не похоронить лесника с семьей было просто невозможно, ни при каких обстоятельствах.

А во-вторых, работающая часть сознания отметила: судя по следам, немцев и было тут два мотоцикла — разведка. Сделали дело — и укатили.

Суки.

Пусть воют, когда мы придем в Германию. Пусть плачут кровавыми слезами. Пусть на коленях ползают под дулом винтовок и автоматов, вымаливая прощение.

О том, что «Гитлеры приходят и уходят, а немецкий народ остается» будем думать потом. Когда размажем их тонким слоем — сначала по нашей, а потом и по чужой земле. Когда они и сами до конца жизни запомнят, и правнукам накажут — никогда больше! Ферботен, мля!

Боже мой, мы — там — все забыли.

Мы забыли, как пахнут горелые тела.

Мы забыли, как отражается небо в глазах девушки с окровавленными ногами.

Мы там клеим модельки «Тигров» и редких модификаций «трешек», с легким презрением относясь к «скушной», «без деталировочки» броне «тридцатьчетверок» и «ИСов».

Мы дошли до того, что ставим памятники эсэсовцам при церквях, а сами присваиваем себе на Интернет-форумах гитлеровские звания.

И вот когда запах горелой человечины накрывает тебя по-настоящему — ненависть к этим нелюдям смешивается с презрением к самому себе, образуя взрывчатый состав страшной силы.

Простите меня, люди.

Простите, что я убежал с поля боя, пусть безнадежного. Простите, что я не убил даже одного немца, позволив одному лишнему нелюдю дойти до вашего дома.

И ты, девонька, прости. Спи спокойно.

Красноармеец Чеботарев больше от врага не побежит.

* * *

Сталин Василий Иосифович 21.03.1921-05.09.1941

Фрунзе Тимур Михайлович 05.04.1923-19.01.1942

Микоян Владимир Анастасович 26.01.1924-18.09.1942

Хрущев Леонид Никитович 10.11.1917-11.03.1943

… В этом полку были самые лучшие самолеты и самые лучшие летчики. Он никогда не испытывал недостатка в запчастях, боекомплекте, высокооктановом горючем. И его никогда не раздергивали по эскадрильям, звеньям и парам. Но только не ночью. Немцы были уже в считаных десятках километров — но смоленские аэродромы никак не могли подтянуться за наступающими войсками, а до подмосковных вермахт еще не дошел. Так что хотя бы «Юнкерсы-87» до Москвы не долетали — впрочем, им и без того было чем заняться, на последних километрах перед столицей советские войска вгрызлись в землю намертво, выигрывая дни, часы, метры и пяди земли. Но двухмоторные машины — «Хейнкели», «Дорнье», «восемьдесят восьмые» — рвались к Москве днем и ночью. Понеся довольно значительные потери в массированных августовских налетах, люфтваффе сменило тактику — налеты теперь шли небольшими группами, с разных направлений, по ночам. Благо технология была отработана еще над Англией. Кого-то засекали немногочисленные радиолокаторы, кого-то — посты ВНОС.[12] Но поди найди тесную группу бомберов в темноте, когда из освещения — одна луна, да и та уполовинена… К тому же советская авиация тоже была вынуждена распылять свои силы…

Очередную цель засекли перед самым рассветом — еще за линией фронта. Скорость «Юнкерса» — триста шестьдесят километров в час, сто метров в секунду, двадцать минут до Москвы. Дежурный истребитель (ночью держать строй было невозможно, только дополнительный риск столкновения) 16-го ИАПа, взревев мотором, заложил вираж и пошел на перехват. Голос оператора наведения в шлемофоне успокаивал. Капитан оглядывал светлеющий небосвод, но немец, судя по цифрам в наушниках, был еще далеко.

Капитан был лих и бесстрашен, к лести и зависти (неизбежным в его жизненной ситуации) относился спокойно. Правда, с весны ходил какой-то смурной, от чего с головой уходил в службу — сначала просто в полеты, потом — в бои. Как он выжил — знал только его ведомый.

Ему повезло — вывели точно, на фоне едва посветлевшего неба проявилась черная черточка. С набором высоты, на полном газу «МиГ» развернулся — и меньше чем через минуту зашел на едва различимый силуэт снизу, сам невидимый на фоне земли.

Первую атаку «Юнкерс» прозевал. Пулеметные трассы вонзились в брюхо, бомбардировщик дернулся, но продолжал лететь. Звеня мотором, «МиГ» проскочил вверх, заходя в следующую атаку.

Стрелок в верхней башне немца увидел мелькнувшую тень, вспышки пламени на патрубках и, рывком довернув спарку «МГ», нажал на гашетки. Трассы прошли мимо, лишь указав местоположение бомбардировщика. Капитан довернул самолет и снова открыл огонь. От крыла «Юнкерса» полетели ошметки, правый мотор пыхнул огнем. Стрелок бомбардировщика довернул турель на сверкающие огоньки пулеметов и прошил истребитель двойной трассой. «МиГ» дернулся, капитан повис на ремнях, мертвеющие пальцы выпустили ручку, и лишенный воли истребитель устремился к земле. Горящий «Юнкерс» врезался в лес пятью километрами западнее.

Телефон на столе зазвонил. Сидящий за столом человек с летными петлицами убрал от лица руки и несколько секунд смотрел на него, как на готовую взорваться бомбу. Потер ладонями черное от бессонницы лицо, взял трубку.

— Слушаю!

— Командир 16-го ИАПа Пруцков? С вами будет говорить товарищ Сталин, — в трубке что-то щелкнуло, на самой границе слышимости возник прерывистый вой. Мучительно хотелось достать пистолет, пулю в сердце — и далее покой. Но это было бы трусостью, и комполка запретил себе думать об этом. Будь что будет.

— Товарищ Пруцков. С вами говорит Сталин.

— Здравия желаю, товарищ…

— Не надо. Расскажите, как это произошло.

Пруцков вздохнул.

— Групповые полеты ночью невозможны, товарищ Верховный Главнокомандующий. Поэтому свидетелей, наблюдавших бой с близкого расстояния, не осталось. Капитан Сталин находился на боевом дежурстве. Был направлен на перехват идущего к Москве бомбардировщика. По сообщению наземных наблюдателей, и наш истребитель, и бомбардировщик, предположительно, «Юнкерс-88», упали почти одновременно. Я отдал приказ найти место падения самолета Василия.

— Отставить. Вы — летчики, ваше дело — летать. На земле есть кому заняться поисками, — голос в трубке замолк, майор ждал. Наконец, слегка изменившимся тоном собеседник спросил:

— Федор Михайлович, — по имени-отчеству собеседников Сталин называл редко, майор этого не знал, но почувствовать особость момента было нетрудно, — скажите мне просто, как мужчина мужчине — какой он был? Василий?

— Он был хороший летчик. И… ничего не боялся, товарищ Сталин. Никого и ничего. Своих берег как мог. А вот себя… И мы его…