Сергей Буркатовский – Вчера будет война (страница 41)

— Нет, Света, так не пойдет, — голос учителя был по-прежнему тих, но интонация сменилась, стала более мягкой, — у тебя что-то случилось? Скажи, если можешь…

— Я… У меня… Я… — плечи Светланы затряслись, она сползла с табуретки, рухнула на грудь раненому, — брат… Брат у меня погиб. Сбили вчера…

Учителю было больно, вес у девушки был немаленький и пришелся, похоже, как раз на рану. Закусив губу, он осторожно положил свободную руку на выбившиеся из-под косынки волосы, повел, успокаивая. Светлана уже ревела в голос, моряк у входа замер, ошарашенный, в неудобной позе. Такого поворота он не ждал. Учитель лихорадочно просчитывал что-то в уме. Он тоже был застигнут врасплох, несмотря на то, что со смертью друзей было время свыкнуться. Да и от него самого, судя по всему, костлявая сейчас недалеко гуляла.

— Эх, Света-Светланка… Как тебя приложило-то… Ты поплачь. Поплачь. Тебе — можно. Чертова война… Поплачь немного. Легче вряд ли будет, но держаться — надо.

Рев и всхлипывания постепенно сошли на нет. Светлана выпрямилась и, не замечая явного облегчения учителя (одеяло сползло, обнажив обширную кровящую повязку на левом плече и груди), зафиксировала невидящим взглядом трещину на штукатурке в углу палаты и начала говорить. Как резко поменялся с мая отец. Как на пустом месте наорал на нее и брата. Брат с началом войны уехал в полк, а ее отец отправил в госпиталь. Сначала она ходила сюда только для того, чтобы реже с ним встречаться. А когда другой брат пропал без вести, он вообще перестал с ней разговаривать. А вчера… вчера…

Она снова готова была разреветься, уголки губ уже поползли вниз, но скрип двери и приятный баритон: «Можно?» — заставили ее резко развернуться. На входе в палату стоял невысокий полный человечек в накинутом поверх шинельки со шпалами в петлицах и звездой на рукаве белом халате.

— Светлана? Здравствуйте. Я… Я друг вашего брата. Алексей Каплер, режиссер. Вы знаете, я не мог не приехать… принести соболезнования… Вот… — Он сделал шаг в палату мимо койки опешившего моряка, неловко повернулся, пытаясь протиснуться в узкий проход. То ли замутило от тяжелого больничного запаха, то ли еще что — локоть держащей правой руки встретился с никелированной спинкой кровати очень неудачно — ну, многие стукались этой болевой точкой, знают. Режиссер зашипел, затряс рукой. Светлана смотрела со странным недоумением, этот человек был здесь чужой, зачем он, что он делает здесь?

— Светлана, может быть, выйдем в коридор? Мне надо вам сказать кое-что. Вы позволите? — Это было уже учителю, вежливо, но значительно более уверенно.

Светлана беспомощно оглянулась на капитана, увидела расплывающуюся по повязке кровь.

— Да-да, конечно, товарищ Каплер. Подождите меня в коридоре, я сейчас.

Проскользнув между режиссером и койкой, она выскочила в коридор. Откуда-то из дальнего конца, где размещалась комната сестер послышался ее взволнованный голос. Режиссер огляделся. Капитан полулежал, закрыв глаза, на лбу выступала испарина. Развернувшись к двери, гость наткнулся на острый взгляд моряка. Дернувшись, пошел к двери — и был сметен ворвавшейся в палату старшей медсестрой. На этот раз локтю повезло еще меньше — судя по шипению.

Светлана стояла у дверей, глядя мимо режиссера в глубь палаты.

— Светлана — черт, больно-то как, — я узнал, мне сообщили… Сегодня утром сказали… Он погиб как герой! Я понимаю, такое горе, но вы, вы должны гордиться им! Давайте отойдем… — Он взял ее за руку, она вздрогнула. Они отошли к торцу коридора, человека с морщинистым лицом, как обычно, никто не заметил. — Я узнал и сразу… Сразу поехал к вам… Василий рассказывал о вас… Собирался меня вам представить… Вам сейчас, наверное, тяжело… Вот, выпейте… — Из внутреннего кармана он достал плоскую металлическую фляжку, набулькал пахучей жидкости в колпачок. Неприметный человечек напрягся, но всю мизансцену сломала медсестра.

— Светлана! Принесите сулему, бинт и тампоны, и побыстрее! — Сержантский голос вывел девушку из ступора.

— Извините, товарищ Каплер, мне нужно бежать! — Быстрым шагом она направилась к перевязочной. Он семенил рядом, держа в одной руке колпачок с коньяком, в другой фляжку.

— Светлана, когда мы сможем увидеться? — Она не ответила, юркнула в перевязочную. Он топтался у двери, когда тяжелая рука легла ему на плечо. «Броня» оценивающе смотрел на него, продолжая жамкать гуттаперчевый мячик. Парень со стальными зубами сверкал улыбкой чуть позади.

— Ну что же вы, товарищ батальонный комиссар, мешаете нашей Светочке выполнять прямые служебные обязанности? Это ж, не говоря худого слова, прямо саботаж какой-то?!

— Вашей?! — почти взвизгнул режиссер. — Какой такой вашей? Да вы хоть знаете, кто она, да вы хоть знаете, чья она…

— Това-арищ батальонный, — опять протянул танкист, — ну что вы, право, совсем нас за идиотов держите? Это совсем неинтеллигентно, я бы сказал… Конечно, знаем. Вы, товарищ батальонный, видимо, на фронте да в госпиталях не бывали до сей поры? Не бывали? Вот я так и думал. И что такое солдатский телеграф, конечно, не знаете. Так что если вы хотели поразить нас до глубины души — то немножко ошиблись. Еще вопросы?

— Да какое вы имеете право…

— А собственно, при чем тут право? Ты, батальонный, — переход на «ты» не изменил расслабленную манеру речи. Да и «ты» в исполнении танкиста от уставного «вы» по интонации не отличалось, так что режиссер перехода не заметил, — знаешь, что у человека горе. И вместо того, чтобы просто прийти на похороны, как нормальный человек, летишь быстрей-быстрей к человеку на службу, да еще с пойлом. Так, уважаемый, сочувствие не выражают.

— Я… У меня… Я завтра уезжаю в командировку. И на похоронах быть не смогу. А вас я попросил бы не тыкать!

— А извини, товарищ батальонный, мы тут народ простой. Невзначай не только тыкнуть, но и ткнуть можем — по неловкости своей. У нас же кто раненый, а кто и контуженый… Так что ехал бы ты в свою командировку. А брата Светкиного схоронить кому — найдется. И мы тут его тоже… помянем. Как павшего смертью храбрых. За Родину. Ясно я выразился?

Скрип сжимаемого мячика отсчитал три секунды. Режиссер развернулся через правое плечо, скинул халат на спинку подвернувшегося стула и пошел к двери. Выскочив на крыльцо, он присосался к фляжке. Все по-дурацки! Все не так! Допил до дна и почти побежал к воротам госпиталя. Желтые листья стаей бросились следом, хватая за пятки щегольских сапог.

Светлана сидела у койки перевязанного по новой учителя. Он спал. Флотский лейтенант с забинтованными руками диктовал громовым шепотом письмо. Светлана Иосифовна Сталина-Аллилуева, внезапно повзрослевшая девушка пятнадцати лет от роду, — писала.

* * *

Из более чем 650 тыс. военнослужащих, задержанных к 10 октября 1941 г., после проверки были арестованы около 26 тыс. человек, среди которых особые отделы числили: шпионов — 1505, диверсантов — 308, изменников — 2621, трусов и паникеров — 2643, дезертиров — 8772, распространителей провокационных слухов — 3987, самострельщиков — 1671, других — 4371 человек. Был расстрелян 10201 человек, в том числе перед строем — 3321 человек. Подавляющее же число — более 632 тыс. человек, т. е. более 96 %, были возвращены на фронт.

К своим вышли как-то буднично. Не ползли через линию фронта, не прорывались с боем по нейтральной полосе — ни фронта, ни нейтралки просто не существовало в этом месте, в это время.

Просто в один хмурый день, когда запасы галет подошли к концу, в кустах рядом зашуршало, и испуганный, срывающийся голос завопил «Стой! Стрелять буду!» и еще пару народно-матерных слов от испуга.

Оба замерли, развернув головы на голос. Из кустов, одной рукой наводя карабин, а другой — поддерживая штаны, со сложенным ремнем поперек шеи (до ветру отошел, бедолага, че ж не понять) поднялся молоденький красноармеец.

— Стою, стою, браток, — Андрей медленно прислонил «СВТ» к березе. — Давид! Положи оружие, не нервируй бойца.

Давид медленно положил на землю висевший под мышкой «шмайссер»,[13] аккуратно потянул через голову ремень карабина.

Боец в кустах перехватил винтовку двумя руками, отчего штаны сползли вниз, дуло лихорадочно металось от одного к другому.

— Руки вверх! Пять шагов назад!

— Я, голуба, руки вверх перед немцем не поднимал, да и перед тобой не буду.

— Руки вверх!!!

Ну и что тут делать прикажете? Пристрелит ведь только со страху. Или еще глупее — чтоб не рассказали невзначай, что со спущенными штанами застали.

Андрей с Давидом переглянулись, задрали руки и отошли на требуемые пять шагов, остановившись спиной к бдительному красноармейцу. Сзади слышалось пыхтение и шорох — тот стремительно подтягивал и застегивал штаны. Затем несколько раз лязгнуло — да он что, весь арсенал на себя навьючил?

— Кру-гом!

Вот чудила! В мозгах у парня явно заколодило — он по-прежнему держал в руках карабин, автомат поперек груди, самозарядка и трофейный «маузер» за спиной. Будь на месте двух шоферов немцы — уговорили бы малого на счет цвай.

— Вперед!

Шли метров двести, крайние пятьдесят из них обвешанный железом боец еле телепал, пыхтя и спотыкаясь. А когда в землянке особиста Андрей вместе с красноармейской книжкой вывалил из кармана галифе «наган», совсем потерялся. Особист был с вот такенными мешками под глазами от недосыпу, строить «конвоира» не стал, лишь посмотрел эдак невесело: «Ладно, идите, Васильев. Объявляю, хм, благодарность. Гольдман, подождите снаружи. Давайте, Чеботарев, рассказывайте».