Сергей Буданцев – Саранча (страница 55)

Старик не дослушал, и вся толпа, распространяя запах пота от тяжких одежд и перегорелого чеснока из голодных ртов, удалилась, шлепая туфлями.

Ротмистр остался ждать. Он успел припомнить, по связи с трудностями французского языка, многочисленные и разнообразные удовольствия, которые доставила ему любовница в Кале, где он служил, прикомандированный к управлению французского коменданта города. Мысли легко перепорхнули к женитьбе на мисс Дженни. Так хорошо все складывалось. Усмирение Исфагани дало ему возможность мечтать об отъезде в Англию после второй, столь же выгодной карательной экспедиции. Даже с молодой женой. И вот Керманшах!

Его попросили во внутренние комнаты.

Кабинет губернатора оказался низенькой, истинно азиатской комнатенкой, в хаосе паласов, ковров, подушек, с дамским письменным столом, на котором стояли две зажженные свечи. Они едва горели в этом никогда не проветриваемом закоулке дома, с воздухом густым и тяжелым, как прогорклое масло.

– Я приблизительно догадываюсь, могу догадываться о вашей просьбе, – начал, сыто отдуваясь и шаря языком в зубах, губернатор. – Вы хотите ходатайствовать о выдаче

Изатуллы-зеленщика, подравшегося с женой вашего казака. Грубиян дерзнул скрыться в моем доме. Я был на даче, как известно. Зная, как вам он нужен, я распорядился его задержать…

Молчание.

– Но он бежал…

Эддингтон вскочил с подушек:

– Точнее следует сказать: вы выпустили его!

Хитрый старик притворился глухим и, словно подьячий, прогнусавил:

– Он бежал… Но я отдам распоряжение полицмейстеру поймать его. В моем доме я не позволил бы скрываться преступнику так долго.

Он улыбался, хитрый и непроницаемый. Он, казалось,

любовался бешенством англичанина. Он посапывал и наконец рыгнул.

Ротмистр в исступлении вышел.

XI

Асад-Али-хан стал доверенным лицом Чарльза Эддингтона, который принимал его как границу уровня, ниже которого нельзя спускаться в поисках компромисса.

– Ну, все по-прежнему?

– Увы!

– Без лирики! Нашли?

– Ни следа.

– Где Гулям-Гуссейн?

– Сидит по вашему приказанию.

– К нему никого не допускают?

– Все три дня, как вы приказали.

– Как здоровье его жены?

– Очень плохо.

– Тем хуже. Надо кончать дело, поручик.

– Но как, господин ротмистр?

– Как? Вы же знаете все обычаи Персии. Я, к счастью, англичанин.

– Пеня?

– Ну, хотя бы пеня. Удовлетворение. Черт с ним, с выкидышем, с настроениями вахмистра – и его мне жалко, подчиненных надо жалеть, – но престиж, престиж!. Понимаете?

– Смею думать – понимаю. Рад повиноваться. Правильное решение в таком деле.

– Вас не спрашивают.

XII

Старик Мамед стоял на карауле в одном из отдаленных коридоров караван-сарая, у двери, за которой был заключен вахмистр Гулям-Гуссейн. Старик держал в дрожащих руках шапку и прислушивался к злой возне в пустой сводчатой комнате.

Он переминался, и легкие эти движения отражались за стеной беготней и какими-то тяжелыми прыжками. Он вздыхал неслышным старческим вздохом, «оттуда» отзывалось стонами и кашлем, влажным от слез. Даже самые мысли Мамеда возвращались к нему горькой болтовней и ропотом. «Тот», за стеной, скреб голову. Мычал. Стучал в наружную (никогда в дверь!) стену. Глухой звук ударов о капитальную глину напоминал стук заблудившейся птицы об оконное стекло.

Проходивший мимо по коридору молодец и потешник

Багир подошел, оглядываясь, к Мамеду и спросил шепотом:

– Беспокоится? Я ночью стоял, так, поверишь ли, он глаз не сомкнул.

– Сердце он мне рвет. За что сидит как вор?

Багир махнул рукой:

– Э-э, нашел о ком печалиться! Нам новый пост прибавился – караульная служба замучила – это горе. А то весь эскадрон должен радоваться. Жить не давал службой.

Пусть отдохнет и другим покой даст. Ему англичане награду придумали.

Он подмигивал глазом, веселый и наглый. Старик рассердился.

– Пошел отсюда! – засипел он. – Щенок! Горя не видал.

А мы с Гулям-Гуссейном служим восьмой год.

Казак не пошевельнулся. Он улыбался все хитрее. И, не спуская глаз с желтых белков Мамеда, прошептал совсем тихо:

– Не огорчайся.

Он сделал особый знак рукой. Старик также таинственно ответил:

– Ага, письмо с тобой?

Багир ушел, лениво волоча ноги в белых тряпичных туфлях – гиве. Он скрылся в рассеянном, разведенном мелом стен свете. Старик опять застыл в прежнем положении.

Шашка беспрепятственно дрожала в руках. Он приметил половицу, на которой покоился луч света из высокого окна, и принялся, как бы ожидая смены, следить за медленным его путешествием.

– Мамед! – прохрипела дверь голосом, похожим на голос векиль-баши.

Шашка дрогнула и замерла.

– Мамед!

– Я, вахмистр.

– Пусти, нужно мне.

В окошке двери возник белый глаз, опухшая, расцарапанная щека, растрепанный ус над искривленной губой.

Мамед не узнал лица векиль-баши.

– Идем, что ли, – проворчал он ласково, пропуская его вперед.

Векиль-баши остановился у дверей уборной.

– За что он меня так?

– Кто ж его ведает? Боится, я слышал. Знает твой нрав и опасается выпустить тебя на волю.

Гулям-Гуссейн схватил Мамеда за плечи острыми, как когти, пальцами. Его лицо, обычно повторявшее благообразие многих сотен тысяч солдатских лиц, служащих под знаменами Великобритании, – чисто бритое, с аккуратно подстриженными усами, – теперь глядело на Мамеда как бы из разбитого желтого зеркала. Черты были искажены, тронуты пеплом.