Сергей Бортников – Агент вождя (страница 34)
— Тебе там не понравится, — буркнул он сердито, давая понять, что «прения окончены».
— И всё же? Если не секрет, — не отставал Яра.
— На мою дачу. В Степянку[38].
Это мрачное строение в пригородном лесу возле Минска давно стало объектом многочисленных городских легенд-«страшилок».
Обыватели поговаривали, что в его подвалах нашёл свою смерть не один десяток злейших врагов «белорусского народа», а также… несколько местных красавиц, утехами которых периодически пользовался любвеобильный нарком.
Так это или нет — никто точно не знал.
«Может быть, именно мне наконец посчастливится разгадать тайну и поставить точку в этом вопросе?» — кисло улыбнулся Ярослав, через запотевшее стекло вглядываясь в очертания симпатичного двухэтажного особняка с колоннами и оригинальным балкончиком. Здание выглядывало из-за стволов высоченных корабельных сосен и растущего перед ними колючего кустарника, насаженного трудолюбивыми дачниками из НКВД вдоль быстрого и холодного ручья, через который они совсем недавно перекинули деревянный пешеходный мостик…
Прошло всего трое суток, а Яра уже окончательно утратил счёт не только часам, но и дням.
Да что дням!
Если честно, Плечов даже не мог сказать точно, какой сейчас на календаре месяц, хотя октябрь только-только полноценно вступил в свои права и, по логике, не собирался подходить к концу.
Утро начиналось с того, что его, связанного по рукам и ногам, цепляли за крюк, приклёпанный к тросу, продетому в кольцо, торчащее в потолке огромного зала на втором этаже наркомовской дачи, и, подвесив вместо «груши», начинали методично избивать…
Кто?
Сначала один, похожий на шимпанзе земляк Цанавы, в отсутствие наркома считавшийся на даче главным: сутулый, широкоплечий, с волосатой грудью и простоватым, не обезображенным интеллектом лицом, на котором выделялись огромный нос, покрытый какими-то ужасными гнойниками, и впалые беспросветные глаза.
Звали его Акакием. Что в переводе с греческого языка означает — незлобивый.
По идее владелец такого имени должен был отличаться фантастическим дружелюбием, да не тут-то было!
Ярослав впервые на своём жизненном пути встретил человека, которому возможность издеваться над себе подобными доставляла столько удовольствия.
Обычно равнодушные (чтобы не сказать — безучастные) очи Акакия начинали сиять, жирные губы растягивались до неприличия в счастливой улыбке, обнажая полный рот с двумя рядами огромных клыков, готовых впиться в горло очередной жертве.
Плечов поклялся себе при первой же возможности порвать в клочья эту звериную пасть, но связанные конечности не давали ему возможности осуществить задуманное.
Затем к Акакию присоединились двое мужичков: маленьких, тщедушных и чрезвычайно шустрых. У них была «коронка» — разбегаться, вскакивать на табурет и, используя его вместо трамплина, со всей силы въезжать подошвами сапог в и без того основательно разбитую физиономию пленника.
Яра в мыслях называл своих мучителей «братьями-акробатами»…
И не раз вслух грозился переломать им все кости.
Но садисты лишь посмеивались…
В среду, 4 октября, по-быстрому отобедав, Фигина взяла за руку маленького Шурика, которого не с кем было оставить, и отправилась в больницу.
Фёдор Алексеевич спал — тихий час! — и, чтобы не терять времени даром, Ольга, как и обещала супругу, решила переговорить с Лычковским.
Тот был в ординаторской не один, а с коллегой, как догадалась женщина — старым другом и, по всей видимости, довольно высоким руководителем в системе здравоохранения республики.
Вдвоём они устроили что-то вроде мини-консилиума, всецело посвящённого состоянию здоровья одного-единственного пациента — профессора Фролушкина.
Последние фразы произносились уже в присутствии Ольги, но диковинные термины на латыни ей абсолютно ничего не говорили.
— Вы к кому? — эскулапы наконец соизволили обратить внимание на застывшую в дверях миловидную женщину.
— К доктору Лычковскому.
— По какому поводу?
— Я супруга Плечова. Ярослава Ивановича.
— Ивановича?
— Да…
— Значит, он соврал, утверждая, что является сыном моего друга Фролушкина?
— Не совсем. Яра — сирота и действительно считает профессора своим отцом.
— Вот как? Значит, эта прелесть с вами рядом — Федькин внук?
— Ну да…
— Как тебя зовут?
— Сурик! — сообщил сквозь редкие зубы малыш.
— А где твой папа?
— Не знаю.
— Разве он не вернулся ещё из Несвижа?
— Нет.
— Странно. Странно…
— Слава забежал на минутку. И сразу умчался с Лаврентием Фомичом, наркомом внутренних дел, — разъяснила ситуацию Фигина.
— Куда?
— Не знаю. Мне об этом не докладывали…
Каждое новое избиение заканчивалась тем, что Плечова снимали с «крючка» и, бросив на пол, обливали водой, которую палачи набирали в вёдра прямо из протекавшего неподалёку ручья.
Как только жертва начинала приходить в себя, «братья-акробаты» подсовывали под нос чистый лист бумаги: «Пиши!»
Отвечать не было сил, и Яра лишь отрицательно качал головой.
Ближе к вечеру неизменно появлялся Цанава. «Давай, братец, колись, на какую разведку работал?»
Результат от этого не менялся.
Понедельник, вторник, среда…
Сколько ещё он сможет продержаться?
В конце коридора, у распахнутых дверей в одну из палат Фигина издали заметила худощавого молодого человека в монашеском одеянии. Тот издавал громкие нечленораздельные звуки, смысл которых вряд ли мог разобрать даже самый проницательный человек на свете, включая Михаила Львовича, но доктор — на то он и доктор, чтобы понимать любые, даже самые заблудшие, человеческие души.
Извинившись перед своей спутницей, Лычковский бросился вперёд и, не медля, стал оказывать страждущему другу первую медпомощь.
Наконец тот открыл глаза и улыбнулся подоспевшей Оленьке:
— А, доченька… Родная… Как я рад тебя видеть, как рад!
— Здравствуйте, папа… Как вы?
— Жив — уже неплохо. А где Слава?
— Не знаю.
— С ним что-то стряслось?
— Да как вам сказать…
— Прямо, честно, откровенно.
— Последний раз я, как и вы, виделась с ним в прошлое воскресенье. Цанава отпустил Яру домой… Вроде как попрощаться.