Сергей Бортников – Агент вождя (страница 36)

Волшебная, божественная и такая долгожданная тишина. Которую вдруг нарушил громкий крик одного из «братьев»:

— Он, кажись, помирает!

Цанава лично распутывал верёвки, которыми были оплетены конечности Плечова. При этом сочувствующе приговаривал:

— Вай, за что они тебя так? Звери какие-то, а не люди… Я ведь просил только припугнуть!

Остальные молчали, соорудив провинившиеся рожи.

— Что стоите как вкопанные?.. Делайте хоть что-нибудь!

— Может, позвать доктора? — наконец выдавил Акакий.

— Да где ж ты его найдёшь — в лесу и среди ночи?

— Ещё не так поздно — только половина десятого. К тому же у нас на даче для таких целей установлен телефон.

— Умный, да? А где же твой ум был, когда вы над живым человеком издевались? Это ж надо — избить до полусмерти великого учёного, да что там учёного — моего хорошего друга! И как только не стыдно, а?

— Так вы же…

— Молчать! О! Тащите его в машину — повезем в больницу…

Один из «братьев» попытался взять недвижимое тело под руки, второй — ухватился за ноги. И тут и их головы угодили в «капкан». Первая — под мышкой, вторая — под коленом.

— Помогите! Больно! — одновременно заорали «акробаты».

Цанава застыл с раскрытым ртом, от неожиданности он не мог не только двигаться, но и сказать хоть что-нибудь.

«Незлобивый» же бегал вокруг попавших в беду подельников, не зная, к кому из них сначала прийти на выручку.

По всей видимости, «акробату», который оказался в ногах Яры, досталось больше, ибо он затих первым. Акакий попытался разогнуть ногу самбиста и ему это почти удалось.

Но вместо того, чтобы безвольно повиснуть, нога эта вдруг резко распрямилась и врезалась ему в нос. Из не привыкших к такому обращению широких ноздрей мгновенно хлынула липкая красная жидкость, быстро залившая подпоясанную расшитым золотом ремнём шёлковую кавказскую сорочку — ахалухи.

Что-либо вытекавшее из чужих организмов только возбуждало садиста. Но это была своя, собственная, такая родная и незаменимая кровь!..

Увидев её (фактически впервые в жизни), гигант рухнул в обморок.

Плечов тоже не шевелился.

Но Лаврентий Фомич ещё долго не решался подходить к нему…

И только когда очухавшиеся «братья» снова опутали потерявшего сознание пленника верёвками (на сей раз — нежно и не очень туго!), он помог им снести Ярослава вниз и погрузить в свою машину.

А бедняга Акакий так и остался лежать на втором этаже в кровавой луже. Навсегда. Позже выяснится, что он страдал банальной гемофилией, то есть патологической несвёртываемостью крови…

Впрочем, насчёт «навсегда» автор сильно преувеличил. Во время следующего визита на дачу Цанава обнаружит тело своего верного слуги и распорядится закопать его неподалёку — в труднопроходимой лесной чаще.

Мудрствовать лукаво Лаврентий Фомич не стал. Он отвёз Плечова во всё ту же Вторую клиническую больницу Минска и настойчиво рекомендовал руководству медучреждения подселить молодого учёного к его духовному наставнику.

Положительные эмоции — тоже ведь лекарство!

Хотя конечно же увидев приёмного сына в таком ужасном состоянии, профессор испытал не только позитив…

За весь четверг Ярослав не проронил и слова. Даже во время свидания с супругой, которая молча просидела несколько часов на стуле у его ног, но, так и не дождавшись ответной реакции, ушла.

В пятницу он начал улыбаться и перебрасываться короткими фразами с окружающими людьми. В первую очередь — с Лычковским, который благодаря своим связям оформил наконец долгосрочную командировку в столицу Белоруссии и практически переселился в ординаторскую, где для Фёдора Алексеевича установили отдельный стол и новый топчан.

А уже в субботу между «учёными пациентами» знаменитого доктора состоялась полноценная, насыщенная, продолжительная беседа, полностью пересказывать содержание которой не имеет никакого смысла.

Поэтому мы сосредоточимся исключительно на самых значимых её местах.

— Сынок, родной, что это с тобой?

— Цепные псы Цанавы… немного покусали. Но это ничего, я парень живучий. А как ты, отец?

— Спасибо. Ни к чёрту.

— Держись.

— Незачем.

— Есть. Мы у тебя есть: Ольга, Сашок… Ты нам нужен.

— Ты даже не представляешь, как я рад, что дожил до этой счастливой минуты…

— Взаимно, батя!

— По теме… Знаешь, что главным образом отличает нашего человека от всех остальных?

— Нет.

— Умение и желание быть благодарным. Русский никогда не забывает добра. Стоит один раз оказать ему услугу, прийти на помощь, выручить из беды, просто ободрить, обнадёжить, сказать доброе слово в трудную минуту — и получишь преданного друга на всю оставшуюся жизнь. Я никак не хочу выпадать из этого логического ряда. Поэтому — низкий поклон тебе, сынок!

— За что?

— Уже за то, что ты есть на этом свете.

— Не маловато ли, отец?

— Нет. А ещё — за светлый ум, за неподдельное сострадание, за ежесекундное желание помочь ближнему. За то, что приобщил меня к спорту, одарил внуком и за многое, многое, другое!

— Ну, ты даёшь, Фёдор Алексеевич…

— Серьёзно… Никогда не встречал на белом свете более близкой и родственной души. И уже, наверное, не встречу. Спасибо. Спасибо тебе за всё!

— Что тогда говорить обо мне? Я рад, нет — искренне счастлив, что в моей жизни появился такой великий и светлый человек. Настоящий русский мужик. Сильный, добрый, чистый, правильный. Не стонущий, не плачущий, не колеблющийся в трудную минуту, не сгибающийся ни перед какими капризами привередливой судьбы. Родной отец…

— Ещё раз — дзякую. Про Павлика не забудь. Позаботься о нём.

— Стоп! А вы куда собрались?

— К Настасье Филипповне. На небо…

— Э-э, отставить разговорчики!

— Не нам, Яра, определять время ухода из жизни.

— Ну да… Люди ведь только предполагают, а Господь — располагает.

— Точно. А помнишь, в Москве мы с тобой однажды уже дискутировали о вечной жизни?

— Не очень…

— Циолковского задели. Его «лучистое человечество».

— Ну и…

— Вспомнил?

— Кое-что.

— Я буду там, а ты здесь. Но, по сути, это ничего не изменит. Внутренняя связь между нами сохранится навсегда.

— Хочется в это верить.

— И когда тебе будет плохо, я непременно приду на помощь.