Сергей Бородин – Звезды над Самаркандом. Хромой Тимур. Костры похода (страница 9)

– Огляди-ка товар у купца – каков, сколько.

– Не долго ли он будет ходить? – встревожился Мулло Фаиз, заметив, что к Сабле направляется остробородый, худой, как костяк, старик Садреддин-бай, опережая своими костями раздувающийся легкий халат.

– Слыхал, кожи берете? – спросил, подходя, Садреддин-бай у Сабли, мраморными глазами вглядываясь в ненавистного ему Мулло Фаиза.

– Если цена подойдет! – ответил Сабля.

– А почем положите?

– Сегодня пятнадцать! Завтра десять.

Старик так резко сел на край лавки, что раздался треск то ли досок, то ли костей.

– Почем? – переспросил он, и показалось, что ухо его вытянулось, как хобот, к самому рту Сабли.

– Как взял у Мулло Фаиза, так и вам предложу: пятнадцать.

Садреддин-бай осипшим голосом просвистел Мулло Фаизу:

– И вы отдали?

С достоинством, гордо и даже как будто весело, не желая терять лица перед извечным соперником, Мулло Фаиз подтвердил:

– Отдал!

– Зачем?

– Деньги получить.

– Зачем?

– Чтобы спасти их! – с отчаянием признался Мулло Фаиз.

Садреддин-бай, известный на весь Самарканд своей скаредностью, торопливо просипел:

– И я отдам. Но по той же цене. Меньше не возьму.

– Пятнадцать? Не много? – как бывалый купец, подзадорил старого купца Сабля.

– Окончательно!

– Ну, уж ради первой сделки… ладно! – согласился Сабля.

От Сабли пошли вместе, удивляя этим весь базар, никогда до того не узнававшие в лицо друг друга Садреддин-бай и Мулло Фаиз.

– Куда теперь деть эти деньги? – размышлял Мулло Фаиз. – Я, кроме кож, ничем не торговал.

– Отец мой торговал с Индией…

– Чем?

– Нашим шелком.

– Так и сделаю! Закупаю наши шелка. А вы?

– Надо спасать деньги! Предлагаю складчину. Закупим наших шелков на всю наличность, пока базар не опомнился.

Мулло Фаиз решительно согласился.

На одном из складов с шелковым товаром они долго торговались, но, несмотря на уступчивость шелковщика, денег у них достало лишь на несколько жалких кип.

После покупки скаред Садреддин-бай пригласил Мулло Фаиза к себе в гости, и, прежде считавший ниже своего достоинства ходить по чужим домам, Мулло Фаиз радостно принял приглашение, как единственный просвет за все это хотя и солнечное, но столь страшное утро.

Теперь им оставалось ждать дней, когда Индия предъявит спрос на полосатые бекасамы Самарканда, и тогда заработать по сто за десять. Тогда дело пойдет еще веселей, чем шло до сего времени.

После полуденной молитвы по всему базару толковали и шептали, что Сабля скупил за утро все кожевенные запасы по всему городу.

– Сабля? Постой, постой… Откуда у него деньги?

– Платил наличными!

– Сабля? Наличными? За всю кожу в городе? Тут что-то не то!

Но, как ни прикидывали, не смогли распутать этого узелка.

А Сабля пришел к Мулло Камару и отчитывался в своих покупках, возвратив хозяину опустелый сундучок.

Мулло Камар обстоятельно допросил своего приказчика, не ускользнул ли хоть один крупный кожевенник из их рук.

– Нет! – твердо отвечал Сабля. – И мелких-то почти всех опорожнили.

– Ну вот, видишь, как помогает испуг торговле! – пробормотал, запрятывая свой сундучок, Мулло Камар.

В Кожевенном ряду, тревожась за свои товары, обувщики избрали двоих почтенных купцов и просили их выведать, какие кожи везут из Индии, какая ожидается на них цена и когда их можно ждать.

Весь базар к этому времени уже знал, что накануне из Бухары прибыл армянский купец и остановился, по обычаю всех армян, в караван-сарае у Тухлого водоема.

К нему и направились послы Кожевенного ряда порасспросить о бухарских делах. У Левона узнали, что армянин еще никуда не выходил: с утра мучила его лихорадка, а теперь отпустила, и он пьет кумыс.

Армянин, заслышав голоса у ворот, сам вышел из низкой дверцы. Глядя обувщикам навстречу, он стоял в черном высоком шерстяном колпаке. Длинные волосы вились из-под колпака пышными завитками, и темные до синевы кудри мешались с кудрями яркой, голубой седины. Его узкий синий кафтан был перехвачен широким малиновым кушаком, а из-под широких распахнутых пол кафтана сверкали радостными, как праздник, узорами толстые шерстяные чулки. Весь он, маленький, коренастый, упругий, казался мягким и легким. Его бородатое лицо, большие, как у верблюжонка, глаза, круглые темные губы – все гостеприимно улыбалось обувщикам, и он словоохотливо заговорил с ними.

После долгих поклонов и добрых пожеланий, как это всегда бывает между людьми разной веры, чтобы убедиться во взаимном расположении, обувщики спросили о караванах из Индии.

Левон насторожил ухо.

Армянин, не таясь, попросту признался:

– Я сам видел первые два каравана.

– Два? И велики?

– По сотне верблюдов.

– Ну, не так велики! – успокоился один обувщик.

– У нас ходят и по тысяче! – гордясь перед чужеземцем размахом самаркандской торговли, воскликнул другой.

– Невелики-то невелики, да и товар таков.

– Каков? Кожи ведь!

– Кожи? Из Индии?

– А что?

– Откуда ж там кожи? Никогда Индия кожи не вывозила; сама брала.

– Это верно! – переглянулись купцы. – Об индийских кожах слыхивать не приходилось.

– Да их там и не было! Мы же ей через Хорезм закупали, – восклицал армянин, – еще отцы наши. А я за ними до Волги, даже до Москвы езжу.

Армянина явно разморила лихорадка, а может быть, и кумыс.

– А что ж везут?

– Шелк.

– Шелк?