Сергей Бородин – Звезды над Самаркандом. Хромой Тимур. Костры похода (страница 10)
– В Индии ведь теперь лет на сто о шелках забудут: до шелков ли ей! Вот и вывозят. Здесь сбывать.
– У нас свои есть.
– Свои теперь задаром никто брать не станет: вы индийских шелков разве не видели?
– Видывать-то видывали, да цена-то на них – не приступишься.
– Ну, теперь только бери. Даровое не жалко.
Обувщики снова переглянулись; каждый подумывал, не встретить ли на полпути такой караван да и перекупить. А где достать денег? Да и выжидать придется, пока цена станет. До году выжидать. И то, если взять весь товар, тогда можно цену удержать, иначе расчета нет…
Головы их быстро работали, а языки говорили что-то совсем другое.
– Так вы ведь обувщики! – сказал армянин, разгадав их мысли, заслоненные водопадом слов.
– А что?
– А кожевенники у вас богаты товаром?
– Откуда? В прежние-то разы вы сами привозили кожу.
– Кожу? Кожу-то я везу, да я еще и у вас прикупил бы.
– Почем? – замерли обувщики.
– А какая у вас цена?
– Стояла по пятьдесят, да кончилась.
– Я взял бы хоть по семьдесят. Сколько бы ни было!
Обувщикам показалось, что снится им сон.
– Зачем?
– Ваш государь скоро пойдет в новый поход.
– Слух такой был. Сегодня с утра у него в саду послов принимали, а после совет собрался.
– Войскам, что из Индии шли, приказано остановиться. Тем, что до Аму дошли, велено через реку не переправляться. Тем, что дошли до Бухары, стоять в Бухаре. Остальным – остановиться там, где находятся.
– Верно. Из тех, что с повелителем сюда дошли, никого не распускают. Это похоже на новый поход.
– А кожи при чем? – любопытствовал другой обувщик.
– Ежели новый поход, понадобится новая обужа на всех. Так? – рассуждал совсем разомлевший армянин и сам отвечал: – Так! Ежели остановлены в Балхе, значит поход не на север пойдет? Так? Так! А ежели не на север, придется обойтись той кожей, какая есть под рукой. Так? Так! Ведь босыми пятками вашим воинам сверкать негоже? Нет, негоже! А значит, сколько за нее ни спроси, возьмут. Так? Вот и цена!
– Такой не было!
– Такого и войска не было. Оно с каждым походом растет. Как русские поют: одного ордынца разрубишь, два ордынца встают. Теперь у вашего государя такая сила, что стой она без войны, она все ваше царство съест. Теперь ей надо без передыха воевать. Без передыха на чужой хлеб нападать. А чтобы ей идти, ей обужа нужна, а на обужу – кожа. Так?
Узнав о словах армянина, каждый попытался сохранить их для одного себя, втайне. Но мгновенье спустя знали уже все: на кожу будет небывалый спрос, а по спросу – и цена.
Осторожные обувщики и шорники припрятали свои скудные кожевенные запасы. Башмачники припрятали туфли и сапоги, оставив на полках и ковриках только каблуки и набойки, да и на эту мелочь оживился спрос.
Днем Геворк Пушок сколько ни толкался по тесным базарным переулкам, ни в лавках, ни в караван-сараях уже не видел он ни клочка кожи. И душа его возликовала, хотя и скрывал он ликование и нетерпение на своем лице.
Забрел он в караван-сарай и к Мулло Камару.
Мулло Камар вежливо подвинулся на своей истертой коже, но Пушок побрезговал на нее садиться, присел на корточках и, будто невзначай, спросил:
– Не слыхали, не продает ли кто кож?
– Кож?
– Нет ли где продажных?
– А цена?
– Прижимать не стану.
– Да и не прижмешь. Сам бы взял, да нету.
– А почем бы взяли?
– У кого товар, у того и цена! – развел руками Мулло Камар.
– Семьдесят.
– Пятьдесят можно дать.
– По пятьдесят вчера было.
– А товару много?
Армянин объявил:
– Тридцать пять верблюдов.
– Он здесь? – оживился Мулло Камар.
– Нет, за городом.
– Как за глаза цену давать? По пятьдесят взял бы.
– Кожи ордынские.
– Из Бухары-то?
– В Бухаре лежали, а завезены с Волги. Сам за ними ездил.
– На самую Волгу?
– И до Москвы доезжал.
– Больше пятидесяти цены не было. Днем по пятнадцать брали.
– Ловко кто-то закупку провел.
– Ловко! – согласился Мулло Камар.
– Однако по городу кое-кто придержал! – забывая о своих интересах, не без злорадства похвастал Пушок своими сведениями.
– Каждый спешил продать; кто станет прятать? – насторожился Мулло Камар.
– Саблю знаете?
– Саблю? – переспросил оторопевший Мулло Камар и, чтобы скрыть тревогу, сделал вид, что с усилием припоминает: – Сабля… Сабля…
– Который дратвой…
– А что?
– Пятьдесят кип из покупки отобрал наилучших и велел припрятать.
– Кому ж это велел?
– Одному армянину.