Сергей Бережной – Штрихи к портрету войны (страница 9)

Комбат шутит:

– Надо было палки взять для скандинавской ходьбы. Заодно и от укров отбиваться, когда через лес обратно пойдёте.

– Почему через лес?

– Так там тропка петляет между сосен и тенёчек. К тому же через лес короче. Вам непременно захочется сократить путь и воспользоваться прохладой леса.

– А почему сейчас не воспользоваться «прохладой леса»? – передразниваю его.

Кто бы думал, что этот мальчишка с монгольскими скулами может так изысканно изъясняться. И даже поэтично: «прохлада леса». Это же надо!

– Там «птицы» кружат, добычу высматривают, стервятники. Если сейчас пойти, то можно задачу и не выполнить, а вот обратно можно и рискнуть.

Конечно, лесная тропа – это хорошо. Это прохлада, это защита от посторонних глаз. Но, с другой стороны, тропинка в лесу – это плохо. Даже скверно: ты ни черта не видишь, что таится за ближайшим кустом, зато сам – как на ладони. Одна радость – в сосняке без лиственного подроста светло и видимость что надо. Но здесь сосна только по кромке, лес густой, лиственный, тёмный… Зато дышится легче, чем в хвойнике. Ну вот почему в сосновом лесу дышать тяжеловато, сушит горло и дерёт…

Ну что за дурацкие мысли одолели? Лес да лес, тропа как тропа, лишь бы миной не садануло да «птичка» не капнула…

Двое бойцов подначивают друг друга, раскладывая по мешкам привезенное комбатом.

– Тебе памперсы сейчас отдать или когда штаны менять будешь?

– Себе прибереги на обратный путь.

Уже девятый час. Солнце карабкается в зенит и начинает припекать. На небе ни облачка. Вытягиваемся в цепочку: впереди разведчик, затем комбат, в спину ему дышу я, за мною «муравьи», замыкает ещё один разведчик, поджарый и, кажется, неутомимый. Он умудряется догнать комбата, что-то негромко сказать ему, потом вернуться на своё место, прочесать лес справа, опять вернуться к комбату, доложить ему и вновь занять свое место замыкающего.

Тропинка окаймляет кромку леса, и за месяц вытоптана берцами солдат. Зной выжигал землю с выжженной травой, а заодно плавил подкожный жир. Я нисколько не возражал против персональной парилки: шанс сбросить лишние килограммы меня даже радовал.

Комбат шагает широко и бесшумно, а я задыхаюсь и начинаю отставать. Нельзя, интервал определен в полтора метра, всё движение рассчитано по минутам. Впереди, в городе грохочет всё отчётливее. Наверное, нам радуется, салютует… Да нет, бьётся в конвульсиях, задыхается… И я тоже задыхаюсь, травяной настой сушит горло, забивает нос и кружит голову. Не хватает еще приступа проклятой астмы… Нет, война не для стариков с букетом болячек. Это удел молодых. Но они-то в чём виноваты, что мы не сберегли страну, не смогли управлять разумно тем, что осталось, свалились в пропасть и теперь ничего лучшего не придумали, как разрушать и убивать…

Комбат оглядывается, и я рывком сокращаю расстояние до полутора метров, спотыкаюсь и едва не падаю, успев схватиться за Лёшку. Он удерживает меня, окидывает взглядом своё войско, но я понимаю, что его взгляды для меня: ну как, дышишь ещё?

Сколько прошли? Пожалуй, километра два, а уже невмоготу. Так не годится, у них всё отработано на раз-два, а тут… Нет, так нельзя, надо идти одному…

Комбат словно услышал меня и коротко бросает:

– Привал пять минут.

Поворачивается ко мне, словно извиняясь:

– Мне ко времени надо быть на агрегатном. Давайте я вам дам бойца в сопровождение, он проводит до точки сбора. Вы только обратно до темноты успейте.

Я с облегчением выдохнул: ну, вот и проблему разрешили. Благодарен комбату: и по моему самолюбию берцами не топтался, и проблему решил.

– Слушай, Лёш, вы идите, а я сам потихоньку. Мне ведь не ко времени, у меня променад в удовольствие, а тебе воевать надо. И сопровождение мне ни к чему. Я же взросленький, без нянечки уж как-нибудь сам…

Комбат торопится, ему некогда возиться со старой ветошью, и он сует мне «азарт»[27].

– Возьмите на всякий случай. Оставите на точке.

По мне так эта штука неудобная, особенно торчащая петлёй антенна, к тому же лишний килограмм уже в тягость, но обижать отказом его не хочется. Это же забота, рация у него совсем нелишняя, а вот поди ж ты, от себя отрывает.

Наматываю на руку белую ленту – припас из дома. У всех ребят красные, а у меня белая. Как в феврале двадцать второго. Дежавю.

А со стороны Волчанска накатывает гул – работает артиллерия.

Комбат опять вытягивает в цепочку своих ребят, и вижу сначала их нагруженные рюкзаками и вьюками спины, а потом и те скрываются за вильнувшей тропой.

Запрокидываюсь на спину, не снимая рюкзака, задираю ноги и упираю их в ствол сосны. Позвоночник растягивается, кровь отливает и ногам легче. Блаженство! Пять минут прошло, пора вставать, но как не хочется!

Переваливаюсь на живот, подтягиваю ноги, поднимаюсь на колени и встаю. Да, палки не помешали бы уже сейчас, чего там ждать возвращения. Это только треть пути, а что дальше? И еще обратно топать…

Снимаю рюкзак, «разгрузку» и бронежилет. Его решил спрятать в лесу и забрать на обратном пути. Не к чему он мне: в бой не идти, а таскать на себе четверть пуда не по годам.

«Броник» прячу в терновнике – колючий, гад, не иначе у укров на пайке содержится, все руки исполосовал. Возвращаюсь на тропу, ножом делаю на сосне засечку. Опять надеваю «разгрузку» и рюкзак – ну, совсем другое дело!

Сколько прошёл? Скорее, протащился. Минут сорок или час? Не засёк время после привала, теперь гадай, чёрт возьми… Жарко, потно, тяжело, ноги давно свинцовые… Впрочем, лучше быть мокрым от пота, грязным и вонючим, чем мертвым, поэтому жмусь ближе к соснам, поглядывая на небо и по сторонам.

В Волчанске грохочет всё отчётливее. Глухо погромыхивает сзади: то ли по Шебекино бьют, то ли по Новой Таволжанке. Когда шли, то пульсирующая в висках кровь долбила посильнее канонады, глуша все звуки… Да, знатно бухает…

Кромка леса подрезала то ли вырубку, то ли поле, заросшее бурьяном, а может, заброшенную луговину. Вдоль неё ползёт тропа – натоптанная натруженными ногами бойцов. Пару раз отворачивали изрядно заросшие просеки, ныряя в лес. Куда и зачем? И что за прямоугольные проплешины редколесья виднеются? Грибной лес, наверное, побродить бы по нему с лукошком…

Навстречу ползут «муравьи». Не в буквальном смысле, конечно, а просто еле ноги передвигают. На этот раз целое отделение. Идут стайкой, тащат двоих раненых. Останавливаются, стреляют сигарету. Им не хочется торопиться, хоть и идут в тыл. Быстро придут – быстро загрузят и опять отправят обратно. А так дотащатся к сумеркам, значит, лишние три часа поживут, а может, и до утра останутся. Поедят, отоспятся…

Интересуюсь, далеко ли укры. Конечно, непросто так спрашиваю: не вляпаться бы. Для меня всегда лес был безопаснее городской улицы, но только не сейчас…

Солдат, на вид лет сорока в заляпанной кирпичной крошкой, мелом и бурой засохшей кровью, стреляет у меня вторую сигарету, прикуривает, затягивается, выпускает дым медленно, смакуя:

– Да хрен его знает, где они. Может, и рядом лазят, вон за теми кустами сидят и уши греют, а может, далеко. Сплошняка нет, лес за Огурцово то ли наш, то ли укропов – те шарятся по кустам, как у себя в огороде. А ты что без автомата?

– Да вроде не положено.

– Что значит не положено? На вот, возьми. Это вот этого. – Он кивает на раненого, лежащего на носилках: глаза закрыты, дыхание редкое и прерывистое, лицо какого-то синюшного цвета.

– Ему он больше не понадобится – дойдет в дороге или на базе, но всё равно дойдет. Осколки кишки вывернули. Засунули обратно, перевязали… Другой бы уже давно Богу душу отдал, а этот живучий…

Беру автомат, от магазинов отказываюсь. Тут в случае засады и одного более чем достаточно: и нажать на курок не успеешь, если вляпаешься…

Перекур в пять затяжек, полторашка воды по кругу и – в путь. Раненому даже губы смачивать не стали: дыхание едва-едва, глаза закрыты и впрямь парень уже на переходе в мир иной… Не прощаемся, но желаем удачи и расходимся.

Сколько осталось? Километр, полтора, два? Грохочет так, что аж земля бьётся в мелкой дрожи. «Господи, спаси и сохрани. Господи…», – шепчу мысленно и упрямо топчу тропу. Бандана намокла так, что хоть выжимай. Язык, что наждак, и не ворочается, словно прилип к нёбу. Голову будто засунули в жаровню и медленно проворачивают в ожидании, когда она расколется. Глаза выедает пот, деревья, кусты, трава подёрнуты красной пеленой. Это скверно, это похоже на границу теплового удара. Шандарахнет – и поминай, как звали.

На ходу отстёгиваю фляжку и остатки лью на голову. Вроде бы легче, но не очень, хотя пелена с глаз спала, будто резкость навели. Попить бы, да полторашки трогать нельзя, табу, а фляжка теперь совсем опустела.

Волчанск грохочет, черный дым заволакивает полнеба, ощущается запах гари. Жарко, очень жарко и душно. Я останавливаюсь, приваливаюсь спиной к сосне, но не присаживаюсь: сил встать едва ли хватит. Ну до чего же тяжел рюкзак! Нефопам – пушинка, бинты – пушинка, а вместе тяжесть неподъемная. Закрываю глаза. «Надо идти, надо идти, надо идти», – пульсирует в висках. Через силу отрываюсь от пахнущего скипидаром ствола, делаю несколько шагов по тропе.

Навстречу медленно колышутся какие-то фигуры. Словно мираж – плывёт всё и колышется. Снимаю автомат с плеча, кладу руку на затворную раму. Нырнуть бы за сосну – всего-то шага три, да только сил нет и накатывает оглушающее равнодушие: будь что будет, но всё равно первым успею нажать на курок. Первым, не привыкать…