Сергей Бережной – Контракт со смертью (страница 22)
В приморских областях незалэжной ещё со времён Кравчука сразу же стали расселять западенцев, густо перемешивая с местными и насаждая русофобию, так что тешить себя иллюзиями не стоит. Говорят, что Николаевская область ещё хлеще: там напрочь вытравили русский дух, хотя не верится.
Крымские чиновники до сих пор живут по понятиям Банковой — воруй, пока при должности. Воруют безбожно, потеют от страха, но загребают. За восемь лет еще не вытравили хамство и вороватость у крымских, а уж у новоприобретённых тем более сил не хватит до совести докопаться. Как сказал знакомый чекист, их сначала на отсидку отправлять надо, а уж потом на должности рассаживать.
На обратном пути «магазинный дядька» щеголял в вышиванке и отсвечивал огромным фингалом. На лавке висел огромный амбарный замок. Не преминул поинтересоваться причиной изменений. Оказывается, заехали к нему местные «патриоты», засветили в глаз за «зраду» — продал сигареты российским военным, забрали выручку «на борьбу с оккупантами» и ящик сигарет прихватили. Вот и пришлось доказывать верность ридной нэньки вышиванкой, а лавку закрыть до лучших времён.
— Понимаешь, ваши солдаты деньгами расплатились за сигареты, а наши задарма забрали, да еще морду набили. Вы тут «здрасьте — до свиданья, спасибо — пожалуйста», а они в морду. Нет, народ только силу уважает. Вы тут сначала порядок наведите, к ногтю эту плесень, а уж потом демократию разводите, б…ь.
Твою ж мать, всего сутки прошли, а уже такие метаморфозы сознания! Напоследок он стрельнул еще пару сигарет и сожалеюще проскрипел:
— Поторопились вы. Надо было сначала заставить народец под ракетами месячишко в подвалах посидеть, чтобы прочувствовали. Да чтобы нацики порезвились, а то подзабыли, как гнобили их, и уж только потом освобождать. Хотя всё одно добро быстро забывается.
Когда он выщелкивал из моей пачки сигареты, я не удержался и съязвил, что у него в его же лавке есть сигареты, на что он буркнул:
— Ты не жмись, ты теперь должен меня на свой кошт взять, чтобы я против слова не держал.
Вроде бы ничего не изменилось: и солнце то же, и небо такое же голубое без облачка, и машины всё также снуют туда-сюда, и колонны военных, и блокпосты. Ничего! Только вот «магазинный дядька» другим стал. Как мало надо: обобрать чуток да в морду сунуть кулаком, вот и вся диалектика.
Это даже не короста — ту отодрать можно да мазью какой-нибудь замазать, пролечить. Здесь саркома сожрала не только плоть, но и сердце, мозг, душу.
Три с половиной месяца так называемой спецоперации. Времени больше, чем достаточно, чтобы долбить сознание заблудших соседей, возвращая их к исконным корням. Увы, кроме как победным реляциям чинам от минобороны да поднаторевшим в самолюбовании пропагандистам всяких шоу с их записными гостями на нашем ТВ нет места ни специальным историческим программам, ни фильмам.
— У нас половина мужиков и почти вся молодёжь в армии или в теробороне, их матери и жены с ума сходят, а ваши долдонят, что столько-то убили, столько-то уничтожили. Не говорят, сколько заработал на крови Зеля. Не говорят, что один народ сцепился в смертельной схватке друг с другом. Не призывают повернуть оружие против власти. Каналы украинские отключили, зато теперь все на кабельное подсели да тарелки на Киев настроили. А пропаганда на Украине не чета российской — поднаторели мозги промывать. Ты скажешь, что у вас не понимают этого? Понимают, еще как понимают, да только сдается мне, что спецом всё это делается. Флаги красные развесить — это одно, а надо, чтобы люди сами это жовто-блакитное тряпьё снимали, — мой старый приятель второй час нудит «о политическом моменте» и сокрушается по поводу неразумной, по его мнению, политики российской власти. — Вы на контрасте работайте. Вот ваши солдаты говорят спасибо и пожалуйста, мусор на улицу не выбрасывают — всё в урну норовят, помочь стараются, а мы к этому не привычные. Это работает на вас. Наши маркитанты возят товары из Крыма. Знают, каким был и каким стал — разница неимоверная. Поля в виноградниках и садах, дороги строятся, города и посёлки не узнать. Они об этом говорят, только тихонько, чтобы от свидомых не огрести…
Мимо пронеслись два бэтээра с красными флагами. Приятель проводил их долгим взглядом, улыбнулся:
— Ты знаешь, душа радуется. Отвыкли от красного цвета. Ничего, вкус — дело наживное, привыкнут.
О войне писать желания нет — она везде одинакова с небольшими отличиями в формах и методах. Два дня назад «помножили на ноль» укроповскую БТГ[46] — решили прощупать оборону под Херсоном. Размочалили артой да РСЗО, так что моим спецназовцам остались крохи. Что Херсон, что Николаев — области особые, густо перемешанные западенцами, в головушки которых настолько вдолбили свидомые их исключительность и первородность, что диву даешься. Но всё же есть несломленные этими годами бандеровской тотальности, которым хоть сейчас раздал бы оружие и сколотил из них отряды помощи нашим росгвардейцам. Кому, как не им знать подноготную своих соседей, писавших доносы, стучавших в СБУ, подвизавшихся карателями. Часть этих мужиков готовы идти в окопы, лишь бы поскорее очистить землю от майдановской скверны. Но пока лезет из щелей всякая плесень на освободившиеся места, расползается по чиновничьим кабинетам и почему-то именно эта наглая, напористая, хамская, лживая теперь уже сила становится востребованной.
Два слова о местных.
Во-первых, поразил слабый пол, разукрашенный тату в самых непотребных местах — западная культура в действии для плебеев. Причём от девиц до вполне зрелых и даже перезрелых тёток.
Во-вторых, напористость, хамовитость, безапелляционность, хитрость, стремление к выгодности во всём. У нас таких называют хабалками. Может быть, потому такое впечатление, что они на виду — на блокпостах с огурцами и ягодами, в магазинчиках, на рынке. В вузах не был, в школах, в библиотеках — тоже, да и недосуг.
В-третьих, равнодушие к чужой боли. Когда начинают жаловаться, что наши войска обстреливают города и им отвечаешь, что Донбасс восемь лет ровняют с землей, пожимают плечами: ну и что? Там же неправильные украинцы живут, а вот нас, истинных, за что?
В-четвёртых, удивляет какая-то упоротость, что русские уйду. Втемяшили в свои головы, что мы никогда не возьмём Николаев, а тем более Одессу. Что перемога неизбежна.
В-пятых, подавляющему большинству, особенно селянам, до фени, какая власть и какой будет паспорт — синий или красный. У них холодильник всегда одолевал разум. Главное — чтобы ослабили режим на блокпостах: клубничка да огурчики, что везут в Крым, вянут на жаре в многочасовых очередях. А они действительно огромные, но это дань времени: под огурцами могут и гранаты лежать, и гранатомёт, так что досмотр неизбежен. А то, что столько лет вообще граница была закрыта — не в счёт.
Уезжал с сожалением, что мало повидал-пообщался. Что материала собрал маловато. Что сдирать еще окалину с душ людских и сдирать, чтобы проникнуть к самой сути, чтобы разбудить в них совесть. Что оставляю друзей — настоящих, с душой чистой и светлой.
Не прощались — плохая примета. Просто договорились встретиться в Одессе в «Гамбринусе».
На выезде у супермаркета «Мальвина» сидел старый знакомец. Без вышиванки, но в соломенном брыле — никак у пугала огородного одолжил.
— Малиновка, ничего не попишешь. А ваши, видать, и вправду надолго.
— Да нет, дядя, не надолго, а навсегда.
Часть третья
Бои местного значения
Война — это быт, а всё остальное потом. Война — это рутина, грязь, тело, неделями не знающее воды. Это пропахшая потом и чёрт-те знает чем одежда, промокшая, а потом прихваченная морозом и ставшая жестяной. Это сбитые в кровь пальцы и стёртые ноги в вечно мокрых берцах. Это самодурство начальников, пофигизм бойцов, до оскомины дебильные приказы одуревших от «полководческого дара» командиров. Война — это подвиги, а подвиг зачастую рядышком с дуростью командира. Война — это трусость, бездарность, тупость, халатность. Война живёт по своим законам, которые отличаются от законов мирного времени.
Разведгруппу на БМП[47] тупо рванули «монкой»[48] из засады. Трое «двухсотых», остальные «трёхсотые». Ещё живой начштаба просил по рации помощь: оглушенный взрывом, контуженый, он хрипел, что контужен, не может ориентироваться и не знает, куда выводить людей, что патроны на исходе и что их ждали на этой дороге.
Комбриг гонял желваки и молчал. Это он послал разведчиков вопреки здравому смыслу именно по этой дороге на БМП, хотя начштаба настаивал идти пешими через лес: в разведку на машинах не ходят. Он понимал, что не окажи помощь — начштаба и разведчики погибнут, но свой резерв посылать не стал. Может, понимал, что и те могут угодить в засаду. Может, потому что их было слишком мало. Может, потому, что живой начштаба расскажет, кому обязана гибелью разведка. Может, потому, что… Да кто же знает, почему комбриг не принял решение.
Начштаба последний раз вышел на связь. Он уже не просил помощи — понимал, что никто не придёт, лишь прохрипел, что их осталось двое и что они уже выдернули чеку гранаты. И выругался угасающим голосом. Он не отпустил тангенту своей рации, и все слышали зачастившую и усиливающуюся автоматную дробь, взрыв и… обрушившуюся в эфире тишину.