Сергей Бережной – Контракт со смертью (страница 24)

В госпитале заместителю командира взвода разведки сержанту В. вручили Георгиевский крест за доставленных «языков». Саша получил от комбрига выволочку за разорванные на ноге связки — не умеешь прыгать с брони — тренируйся. В госпиталь он не пошёл и ещё месяц шкандыбал со сломанной ногой, вызывая неприязнь начштаба за свой нестроевой шаг.

Десятого мая с Виктором Васильевичем Федотовым искали его сына. У Вити Носова переживания были на лице, а отец сдерживался, только курил всё чаще и чаще. Саша должен был выйти ещё утром, ждали весь день, искали, но безуспешно: колонну накрыли РСЗО и арта, потом добивали из засады.

Ох уж эти колонны! Такое ощущение, что не все генералы Российской армии знают то, что знали сержанты Советской. Азбука: как минимум дозорное отделение, головной дозор, боевые походные заставы, боковое охранение, замыкание, тыльная походная застава.

Сына ждали сутки: среди «двухсотых» и «трёхсотых» его не было, как не было и среди живых. Оставался плен, но эту мысль отец не допускал: сын разведчик, в плен не сдастся.

Он действительно вышел через сутки и вывел своих ребят, по пути захватив наёмника. ДРГ устроила им засаду, да самих накрыли: граната, пару очередей, и диверсионная группа строем отправилась в заоблачные выси. Остались лежать двое: наёмники, американцы, оба с украинскими корнями. Один вжался в землю, закрыв голову руками и сбросив броник. Рядом лежали автомат, «глок»[58], гранаты. Лежал и орал, что свой, что его не надо убивать, ещё что-то про Женевскую конвенцию.

Второй пиндос страдал рядом: здоровый бугай, откормленный, тяжелый. Прошитый очередью, он не мог сам идти, плакал и просил оставить в живых: дома двое деток ждут. Не дождутся. У Сани вес шестьдесят кило с берцами и железом, такого борова тащить — себе дороже. Да и никто не звал его на нашу землю, но раз сам пришёл — оставайся. Навечно. Война жестока.

Укроамериканца доставили и передали по принадлежности — повезло, веса был транспортируемого. А сын Федотова получил очередной втык за то, что всю ночь «болтался чёрт знает где сам, да ещё бойцов таскал за собою». Извинился, сослался на плохое знание местности. Обещал исправиться.

Объяснения комбрига удовлетворили.

Виктор Васильевич — старый вояка, десантник, полковник, наш земляк из Курска, три войны размотал. Ранения, контузии, чуток пенсии, но на жизнь хватает. Скромную, конечно, жизнь, но достойную, а иная у него и быть не может. Сидел бы дома и дальше, да сын воюет, кровиночка, не приведи Господи, если что случится — не простит себе, что дома отсиживался. Пошёл в военкомат, убедил, что сгодится, вот и оказался на Донбассе. Сначала рядовым бойцом был, но недолго — назначили начальником разведки подразделения. Но это так, прелюдия. Очень уж досаждал бравым воинам Одина, вот они и устроили на него охоту.

В тот день он «щупал» дорогу, по которой назавтра должны были двигаться машины гумпомощи. В «уазике», кроме него и водителя, командир уговорил взять в «личку»[59] бойца из комендантской роты. Дорога пустынная, степными ветрами продуваемая, да и места неприветливые, балочные до байрачные[60]. Около старого химсклада ближе к придорожным кустам сидел солдат с перемотанной рукой, нянча её как дитя грудное. Когда подъехали ближе, раненый встал и двинулся наперерез, призывно махнув здоровой рукой. Справа-слева кусты придорожные, ворота химсклада распахнуты — роту спрятать можно, не то что ДРГ, дорога круто заворачивала, так что невольно скорость водители гасили. Короче, место для засады идеальное.

Васильевичу не глянулся ни раненый укровоин — слишком уж нарочито выставлял обмотанную бинтами руку, ни сами бинты — белизна первозданная, но перевязка небрежная, наспех, ни само место, поэтому палец автоматически снял предохранитель и лёг на спуск.

Всё произошло мгновенно. Двоих выскочивших из склада укров Васильевич срезал короткой очередью, вываливаясь из машины. Третий, тот самый, с перемотанной рукой, убегал, рисуя петли. Догонять его начразведки не стал: кто знает, сколько их притаилось окрест. Запрыгнув обратно в «уазик», крикнул водителю: «Гони!», посылая для верности еще одну очередь в придорожные кусты.

Развернувшись, ходко маханули вёрст пяток назад и стали дожидаться вызванную подмогу. Приехавшие бойцы прочесали окрестности, подобрали убитого, пошли было по следам крови другого, но вечерело, поползли тени длинными языками, и они вернулись. Третий, тот, что изображал раненого, тоже ушёл — повезло так повезло.

Бойца из охраны Васильевич заменил — хороший малый, только реакция нулевая. А вот у него отменная — иначе счёт был совсем иным.

Утром следующего дня Васильевич лично сопровождал нашу машину с гуманитаркой. О случившемся накануне узнали только по возвращении на базу, когда планировали следующую поездку. Самый что ни на есть активист вдруг сник, узнав об организованной засаде, и замолчал, а наутро «выпал в осадок» — дела срочные оказались в Белгороде.

Военкоры о них не рассказывают, молчат и «говорящие головы» минобороны. Они всегда в тени, хотя их подвиги по дерзости и отваге зашкаливают. Назовём их профессию просто военный разведчик безотносительно к роду войск и задачам. Они надёжны, спокойны, уверенны. Они верят в Россию, а Россия в них.

Погон своих не носим

И льгот себе не просим.

Нам жалкие подачки ни к чему.

Не деньги и не слава —

Была б жива Держава.

России служим, больше никому![61]

О них в этой жизни написать не успею — должно пройти время, когда можно будет называть их имена, когда можно будет поведать о сделанном ими, а жить и так осталось всего ничего, как говорит друг Сергея Ивановича полковник Куличкин. Порой в нерассказанном об этих молчаливых парнях их спасение:

О нас никто не пишет

Не знает и не слышит

И в том спасенье наше и успех…

Это песня Михаил Ивановича Ножкина о разведке ГРУ. Конечно, она написана по случаю и совсем не конкретному Саше, Ивану или Жене, но каждый соотносит её с собой, и она обязательно звучит под гитару, когда собираемся вместе. Редко собираемся, всё больше на чей-то день рождения или чьи-то похороны.

В тот день повезло работать с ними. Утро было хотя и солнечное, но порывистый норд-ост не давал расслабляться. Заходили привычно-буднично: приехали на «точку», разобрали автоматы, надели броники. Я свой сирийский кевларовый броник отдал оператору: во-первых, снайперы целят в голову, но никак не в броник. Во-вторых, есть в этом что-то от игры в войнушку. Бойцы ладно, им по штату положено железо таскать, но когда закованный в броню героический военкор лезет с дурацкими вопросами к какой-нибудь старушенции, на которой из защиты лишь старенькая кацавейка да платок, то становится стыдно за этих тоскливых дятлов. Судьбу не объегоришь, на всё воля Божья.

Осмотрелся, закурил — дурацкая привычка и на войне никчемная. Даже опасная: на вторую затяжку и пуля может прилететь. Проводник материализовался неожиданно — кругом на сотню метров чистое поле и ни души, но эти ребята спецы по сюрпризам, вынырнул как чёрт из табакерки. Война полна неожиданностей: проводником оказался мой старый приятель, вместе работали на харьковском направлении, теперь вот на восточном. Парень легендарный, но не скоро можно будет рассказать о нём. А пока:

…И при любой погоде

Оружие на взводе

Патрон в стволе и палец на курке…

В тот день работали быстро и слаженно. Из еды ничего не брали — только вода, патроны и гранаты. Озоровали: снимали жовто-блакитные флаги и развешивали красные, советские, в сёлах, где пока ещё наших не было. Несолидно, конечно, для моего возраста, но мы всегда мальчишки до глубокой старости. Местные попрятались, лишь занавески на окнах шевельнутся да мелькнёт голова над забором: наблюдают и ждут, чем всё закончится для этих шальных русских, ведь в селе целый взвод местной теробороны.

Красный флаг — это не российский, это не завоевание, это возвращение. Через неделю разведка опять заходила в эти места — флаги висели! Не сняли, не посмели. И подумалось: взяли не территорию — сознание людей взяли. Не ракетами да танками мозги вправили, а флагами да отсутствием страха. Четверо русских въехали в село, открыто и уверенно, и местная тероборона ошалела и нос не высунула: увидели в этой дерзости, в этих красных флагах силищу. Знали бы, что на полсотни вёрст ни одного нашего солдата, может, и встретили бы «салютом», а так что есть, то есть. Задача была не флаги развешивать — это так, баловство, главное — «стрелялки» забрать, что появились у тероборонцев. Забрали. Дяди даже не очень обиделись, что «забавоки» лишились и наиграться не успели.

— Ну их к бису, — махнул рукой дядько с вислыми усами подковой. — Так вы насовсем, чи как?

Скорее «чи как», но вслух говорить не стали. Утешили осознанием, что делиться надо. Для хохла отдать своё — нож острый, но с этими цацками мужики расставались без видимого сожаления.

Земляк на фронте — это многое, а если ему поручено охранять тебя днём и ночью — это вообще выше крыши. Нашу крохотную группу военкоров передали заботам Бати, курскому казачьему атаману и земляку Вити Носова. Вообще-то Батя — это Филипповский Игорь Васильевич, бывший офицер-десантник, рукопашник, давно разменявший седьмой десяток. О подвигах наших бойцов принято узнавать из сообщений минобороны и реже Росгвардии. У него отношения с Росгвардией отнюдь не нежные, в её штате он не состоял никогда, потому осанну ему петь она не будет. Что касается минобороны, так то его давно списало в запас и сняло с учета по возрасту. Так и забавлялся бы он фланкировкой, помахивая шашечкой в казачьем кругу да на сцене и восхищая окружающих, не случись эта война по имени специальная военная операция.