Сергей Бережной – Контракт со смертью (страница 26)

Комбриг представил его к ордену Мужества. Он знает цену солдатского подвига — сам бывший сапёр, прошедший Чечню, заходивший с бригадой на Киев, теперь воюющий под Изюмом, вместе со своими бойцами сам водит колонны, делит с ними опасность, разминирует дороги. Неужели кто-то в штабе округа отложит в сторону представление или начертает резолюцию: «Недостоин».

Сам же капитан Сергей Сергеевич Петрашов не считает совершенное им в ту ночь подвигом: обычная рутинная работа. Он чем-то напоминает капитана Тушина поразительной силой духа: невысокий, стеснительный, внешне заурядный, торопящийся уйти подальше от этих назойливых гражданских с видеокамерой.

Приехал Василий Проханов[67]: надо было организовать выезд за «ленту» для съёмок, но с максимальной безопасностью. Ничего лучшего не придумал, как пригласить с собою Каму[68]: ну как не он сможет поработать в личке. Для работы в паре позвал Мишу Вайнгольца.

Накануне был у комбрига 103-й бригады материально-технического обеспечения: привезли с Виталием Писанковым гуманитарку. Встретил плотно сбитый крепкий военный с надвинутой на глаза кепкой, жестким голосом и пристальным взглядом серых глаз:

— Пономарёв Николай Вениаминович, полковник, командир бригады.

Пока разгружали медикаменты, продукты и всё, по нашему разумению, необходимое бойцам, разговорились. Нас ждали в штабе 35-й армии, поэтому стал уговаривать отправить нас с оказией: всё равно везут боеприпасы, так может, и нам найдётся местечко?

Конечно, радости от общения с нами у комбрига не вызывало, но произнесенная фамилия генерала была заветным ключиком.

— Хорошо, завтра на рассвете отправлю.

Господи, счастье-то какое! Расцеловать бы этого сурового полковника, да неудобно как-то.

О целях и задачах нашей крохотной группы никто не спрашивал, чем сразу же расположило к душевности и пониманию. Комбриг посмотрел внимательно и строго и распорядился: выдать этим недоумкам автоматы, по четыре магазина на брата и пустить на вольные хлеба, раз им в кайф шариться по полям и лесам в поисках приключений на одно место. Впрочем, на всякий случай в сопровождение пошёл отчаянный подполковник, мастер спорта, интеллектуал, кандидат наук и прочая, и прочая — Сергей Николаевич Марков, зам комбрига.

Мы — это четверо старичков-разбойничков под крышей «ANNA News», особо не обременившие собою командование. Мы — это Василий Проханов, одинаково профессионально владеющий фотокамерой и автоматом, прошедший Югославию, Таджикистан, Афган, Чечню и ещё кое-что, а теперь материализовавшийся здесь. Это Кама, известный БНД, «Моссад»[69] и иже с ними как «Дервиш», пятьсот шестьдесят прыжков с парашютом, мастер спорта по боксу, карате, стрельбе и ещё чёрт знает по чему. Перечень его регалий займёт целую страницу, ну а о его прошлых «турне» по Афгану, Чечне, Африке, Донбассу и так далее давно бы писать романы и снимать приключенческие фильмы, да только этого непоседу никак дома не застать, за комп не усадить, за стол не заманить. Это Миша Вайнгольц, наш бессменный фоторепортёр, крайне флегматичный и невозмутимый даже когда мина ложится рядом. Только отряхнётся и, лукаво щуря глаз, поинтересуется:

— А шо це було? А ложится надо было али нет?

Шутник. У него за полтысячи прыжков, война на Донбассе и Украине, и вообще мужик надежнейший и достойный.

Ну и ваш покорный слуга, играющий роль бесстрашного Рэмбо, хотя на этот раз душа щемилась в пятках: нехорошее предчувствие стало ломать за двое суток до выхода.

На базе получили «снарягу»: бронежилеты, каски, автоматы, уже снаряженные магазины. Конечная цель маршрута — Красный Лиман. Логистика — Купянск, Боровая, Изюм, Лиман. Идём на двух КамАЗах и одном «Урале».

Заходили утром. Как обычно подгонка броника и разгрузки, проверка оружия, распределение по машинам и… вперед через тернии к звёздам! Терний было выше крыши, а если речь идёт о звездах небесных, то к ним могли взмыть на каждом километре фронтовых дорог, дорожек, троп, тропинок и просто продираясь либо сквозь заросли кустарника, либо ступая сторожко по полю, густо засеянному «лепестками».

Дорога от «ленты» до Купянска еще хранила следы асфальта, но старались идти грунтовками — всё мягче, хоть и пыльно. Скорость — за сотню, мотало по кабине вверх-вниз и вправо-влево от всей души. Когда проходили сёла, то обратили внимание на молодёжь, дружно и не скрываясь бравшуюся за мобильники, как только мы проносились мимо.

За Купянском пошли грунтовками, иногда нарезанными прямо по полям. Порой вдоль обочин попадались разбитые и сожжённые машины, «мотолыги», реже бэтээры и танки. По тому, как они стояли у дорог, можно было определить: при обстреле сгорели или попали в засаду.

Миша и Василий снимали на ходу, из кабины мы с Камой щупали взглядом подступавшие к самой дороге кусты и деревья, стегавшие ветками по кабине. Что толку головой крутить — всё равно ничего сделать не успеешь.

Бросок на КамАЗах по дорогам харьковщины и луганщины к месту назначения надо было сделать за пару-тройку часов на предельной скорости. Ралли «Париж — Дакар» по сравнению с нашим перемещением во времени и пространстве просто детские забавы в песочнице, а бездорожье африканской пустыни и рядом не стояло с этим ужасным миксом грунтовки и асфальтово-щебёночной крошки. Если и был относительно ровный отрезок, то он не превышал диаметра колеса, а сама дорога была щедро испещрена ямами, рытвинами, воронками, изломана траками и пересечена колеями.

Льюис Хэмилтон[70] просто дитя из ясельной группы детсада рядом с нашим водителем. Знакомимся ещё на базе, едва усаживаясь в кабине. Эдуард Юрьевич Соболев, сержант, контрактник из Хабаровского края, таежник, сельский парень, а потому сметливый и цепкий, во всем обличье чувствуется сила, взгляд с лукавинкой. У него и походка соответствующая, будто зверя скрадывает. Этому крепышу подвластна любая колёсно-гусеничная техника: танк, бээмпэ, бэтээр, КамАЗы, «Уралы», «тигры» и прочее «зверьё». Ну а легковушки и мотоциклы — просто семечки на один зубок. Год назад колесил по Сирии, накрутил почти сорок тысяч километров за семь месяцев, а теперь вот здесь разматывает километры и взбивает пыль фронтовых дорог. Матёрый «контрабас», не чета мальчишкам-первогодкам.

Когда вернёмся и вывалимся в бессилии из кабины, волоча броники и автоматы, он вытряхнет резиновые коврики, вымоет кабину изнутри и снаружи, уже в сумерках аккуратно заштопает дратвой пробитый осколками тент и отправится в автопарк в поисках пары досок, чтобы заделать зияющую дыру в кузове — осколок снаряда размочалил в щепки две доски в полу.

Но это будет потом, по возвращении, а пока мы в кабине КамАЗа словно в миксере — бросает из стороны в сторону и вверх-вниз: то головой бьёшься в потолок, то в плечо напарника, то в руку, вцепившуюся намертво в панель. Главное — не войти головой в лобовое стекло, иначе будут потом собирать по дороге разобранное по частям героическое тело. Но это так, ужастики, с непривычки разные глупости в голову лезут. Через часик пообвыкнемся, а через два уже с восхищением будем исподволь любоваться Эдиком, с легкостью вращающим баранкой, бросая машину от обочины к обочине и ставя её то на левые колёса, то на правые. Даром что бортом не цепляет дорогу.

Манера езды Эдика не его прихоть, а жестокая необходимость: есть шанс в случае наезда на мину проскочить хотя бы кабиной, а в случае беспилотника или засады снизить эффект прицеливания.

Едем молча, щупая взглядом дорогу, обочину, придорожные кусты, дальнюю опушку, разорванные в клочья облака, и кажется, что видим всё, что остаётся за спиной, словно стрекоза с её фасеточным зрением.

После очередного параболического кульбита Кама возвращается на сиденье и, вцепившись в дверцу, ворчит:

— Хотя фамилия твоя Соболев, но по бабушке ты наверняка Шумахер.

Губы тянутся в улыбке, но стиснутые накрепко зубы мы с Эдиком не размыкаем, иначе запросто можно лишиться как минимум кончика языка.

До Купянска сёла сонные и малолюдные, лишь детвора высыпает вдоль обочины и радостно машет руками. Редкая молодежь сбивается в стайки, старательно изображая рыбаков, отворачивается и сразу же хватается за телефоны, едва осела пыль, взбитая нашей крохотной колонной. Парадоксы войны: у нас связь только с Господом (да услышит он наши молитвы!), а у них работает вовсю.

После города пошли грунтовками, изредка втыкаясь в ползущие колонны, но при удобном случае стараемся миновать их: лакомая цель для корректировщиков растянувшаяся гусеницей техника, так что испытывать судьбу желания особого нет.

Мы идём первыми, угадывая направление по наитию, но вот не пропустить нужную дорогу удаётся не всегда. Пару раз проскакиваем нужные повороты — сам чёрт не разберёт в этой нарезке полевых дорог, но подполковник угадывает нужное направление каким-то чутьём. Зам комбрига красавец: даже в самые критические мгновения бесенята пляшут в его карих глазах, и лукавинка не покидает их. Ни мата, ни крика — голос всегда ровный, вселяющий уверенность. Вот и в этот раз он обгоняет нас, останавливает, разворачивает, что-то спокойно объясняет Эдику, и тот понимающе кивает.

Изредка попадается разбитая или сожженная техника: если наша, то напоролись на засаду или накрыла арта, если укроповская — значит, либо наши «вертушки» отработали, либо опять-таки арта, но уже наша. Любопытство гасит желание поскорее миновать место, где еще, быть может, витают души погибших. Эдик старается объехать как можно дальше стороной эти «железяки»: разбросанные по дороге осколки, не ровен час, пропорят резину, и минус полчаса как минимум, покуда снимешь колесо, разбортируешь, поставишь и накачаешь. Вообще-то оставаться одним на дороге нет большого резона даже днём, а если ближе к ночи? Какая-нибудь шишига выползет вон из того лесочка или дура прилетит, равняя на ноль. Впрочем, подобные опасения посещают головушку только по пути к фронту. Обратно усталость придавливает ощущение опасности к полу машины и теснящий грунтовку густой кустарник не кажется уже враждебным, разнотравье манит, а редкие возделанные поля умиляют. Пастораль!