Сергей Анисимов – Гнев терпеливого человека (страница 71)
Особенно ему было жаль Дмитриева и Сивого, тоже офицеров и тоже моряков. Каким бы условным моряком и каким бы ненастоящим офицером ни был он сам – это все-таки что-то значило. Капитан-лейтенанта и младшего лейтенанта отбили от них в очередной безумный момент, когда пули летели, казалось, со всех сторон. Головной дозор выполнил свою роль и не пробился к пытающемуся вырваться из огневого мешка ядру взвода. Обычное дело. Они все слышали захлебывающуюся скороговороку «калашниковых» и М-16 позади, потом несколько глухих хлопков разрывов ручных гранат, потом снова длинные очереди – значит, уже почти все. И да, потом все стихло, а они так и продолжали бежать, глотая воздух и рыча про себя от злости, и злобы, и обиды на судьбу. И таких или совершенно других случаев было несколько, но каждый стоил им одного, или двух, или трех товарищей, оставшихся позади. Пропавших было даже проще считать погибшими. Легче. Все знали, что каратели обычно делают с партизанами, взятыми живыми.
– Во, принес.
Парень подошел, косолапя, как медведь. Длиннорукий, немного сутулый, неловкий, он не очень походил на разведчика. Призвавшись в марте, он был распределен в мотострелки и воевал, оказывается, где-то по соседству с Николаем и Викой. И с тем же результатом. В их отряде он служил сначала в одной из «линейных» рот, потом, после очередных потерь, был с очередным пополнением переведен в разведвзвод, и там оказался разведчиком получше многих. Может быть, потому, что большинство было так себе разведчиками. Учились, как могли, но тут или есть призвание, или нет. В отношении себя лейтенант Ляхин никогда особенных иллюзий не строил.
Парень высыпал из куртки с дюжину крепких подберезовиков, среди которых нашлась и пара красных[41].
– Спасибо, Фокин.
– Не за что, тащ лейтнант. Мало пока грибов-то. И черники нет ни фига. Брусника есть, но сплошь зеленая, аж скулы сводит.
– Витамин.
– Ага. И от запора, наверно, полезно.
Они снова по кругу похмыкали и похихикали. Все делали это как-то одинаково, глядя наполовину вверх и жмурясь. Ловя бледной, грязной кожей прохладные солнечные лучи.
– Так, сколько у нас?
– Полшестого.
– Нормально. Фокин, сходи еще раз. Чуть левее возьми. Костя, ты куда?
– Чет Вики нету. Уже минут пятнадцать, как ушла.
– Верно. Так. Фокин, Геннадьев, остаетесь. Грибы вон порежьте. Костя, вперед. Негромко.
Мышцы натурально болели, несмотря на столько дней отдыха. То ли так сильно надорвались за дни бега, и маршей, и рывков, то ли все же затекли в этой норе. Двести метров – привычной, пригибающейся трусцой. Тяжесть оружия в руках, и страшноватая пустота на боках и спине: боеприпасов не осталось уже почти совсем. Полтора магазина, 40 патронов. Ножи, конечно, есть.
Бег, остановка, снова бег. Потом бег с остановками перешел в нормальные перебежки по очереди. Таким манером они продвинулись минимум на километр. Как там Костя, Николай не знал, но сам он к этому времени волновался уже серьезно. Сержант была правильным, дисциплинированным бойцом и без причины так исчезать скорее всего не стала бы. А где теперь искать ее, он не представлял.
Спереди был хороший просвет, как будто переулок среди деревьев. В другой ситуации это было бы красиво. Они пробежали по двум противоположным краям этого просвета, и через очередные две сотни метров увидели неподвижную серую фигурку, согнувшуюся над чем-то. Наддали, сразу начав задыхаться. Сразу зашатало и повело на бегу в стороны, сразу стало темно в глазах.
– Петрова, – хрипло произнес Николай, когда они уже просто дотрусили до цели и остановились, хватая ртом воздух. – Ну ты, блин, даешь. Ну что ж ты так с нами, а?
Девушка стояла молча, утирая рот тыльной стороной кисти свободной руки. Старая СВД на ее плече смотрелась привычно и спокойно. Но рожа у нее была не то как у вампира, не то как у чау-чау: вся пасть фиолетовая, и нос тоже. Нашла все-таки чернику. И начала с себя, любимой.
– Ох, доиграешься, Петрова. Я ж сказал, недолго.
– Я ж недолго, тащ лейтнант. Ох.
– Что, живот? Молодец. Будешь теперь демаскировать нас. Понемногу надо, чего ты, совсем оглупела? Костя?
– Я щас, тащ лейтнант. Я чуть-чуть совсем.
– Ну вы даете, – опять сказал Николай с большим чувством. – Дети в парке на выезде. Еще по рожам размажьте, блин.
Он тоже не удержался, сорвал несколько ягод, сунул в рот. Вкусно оказалось просто невероятно. Богатство вкуса, буря. Живот выл и скулил, так снова захотелось жрать. Вот как они пили полчаса назад, вот так сейчас хотелось упасть и жрать чернику всей пастью. Почему обезьяна выиграла эволюционную гонку у мамонта? Потому что она рвала финики всеми четырьмя лапами, ртом и хвостом одновременно!
– А так далеко чего?
– Увидела… Пошла…
Блин, ну действительно, ну ребенок же! Потрясающе просто! Чудо в перьях! Вот сейчас Костя дождется, пока офицер отойдет, и даст ей нормального леща, в воспитательных целях. Он хоть и ниже по званию, но с ним не забалуешь, это все знали. Даже странно, что все так и называют его Костей, хотя отлично знают фамилию, но так уж сложилось. И даже «щенячьей любовью» это между ними не назовешь: на войне взрослеют не просто быстро, а вообще мгновенно, за один настоящий бой. Хотя лет-то им… Потом Николай вспомнил, каким он был уже к их возрасту, какой имел опыт и человекоубийства, и человеколюбия, и резко помрачнел.
Назад они вернулись нехотя, и скорее из чувства долга перед остальными, а не по своей воле. Понабирали черники в капюшоны снятых курток – ни чище, ни грязнее те от этого стать уже не могли. Трое бойцов встретили их настороженно и не сильно-то любезно: да, волновались. Уже и грибы покрошили, и по воду сходили снова, с единственным их овальным котелком. И дрова приготовили под пережог – делать древесный уголь они все тут давно научились. И тому, что горячую пищу готовить нужно за горизонтом от своего ночлега, какой он ни есть, – тоже.
Темнеть начало уже скоро: даже, кажется, раньше положенного. Было не проверить и не спросить у кого-то, когда солнцу заходить сегодня, а когда завтра, да и с часами было так себе. Часы быстро выходили из строя среди всей беготни, тряски, натуральных ударов по чему попало и чем попало. Их брали в числе трофеев при каждой возможности, но каждые следующие жили не дольше. А вроде бы идущие шли неизвестно как: сверять их можно было только между собой. Когда собирали несколько штук, подводили к остальным самые отстающие или спешащие, но черт его знает… В отряде они несколько раз слышали передаваемые далеко с востока и с трудом пробивающиеся сквозь вой глушилок сигналы точного времени – знаменитые спутниковые «бип-бип-бип». И каждый раз чуть не плакали: так это пробирало. Но с тех пор не стало ни радио, ни связистов, ни места, где можно было услышать это, пусть и скозь вой.
К заходу комвзвода с напарником не вернулись, но Николай воспринял это довольно спокойно. Они и вышли-то не сильно рано, и до «почтового ящика» неизвестно сколько топать, бегать и бежать, как Красной Шапочке. И скорость передвижения у них теперь так себе, как показал уже их собственный опыт. Это, к слову, стало одним из аргументов в отношении съесть все самим, не оставив командиру и товарищу ни ложки. Да и было-то… Котелок вмещал литр, ставили его два раза, кроме разрезанных на части грибов с солью в нем не было ничего, даже крапивы – сошла уже давно. Пятерым – на один зуб каждому, только желудки обмануть. В институте, на курсе гигиены, Николай проходил сто лет назад какие-то основы диетологии, что-то там говорилось и про грибы, но он уже вообще этого ничего не помнил.
Спать легли все в той же вонючей норе, закрывшись на двойную дверь, может быть, и спасшую их всех. После свежего воздуха, все-таки выдувшего дрянь из легких и головы, находиться здесь было трудно. Впятером в схроне вовсе не так свободно, как могло бы показаться после четырех дней всемером: тоже было и тесно, и хреново. Но все лучше, чем наверху, где по ночам уже вплотную подходило к заморозкам. Как будет впереди, особенно зимой, Николай сейчас думать не хотел. Потом… Сейчас думать не было сил.
Но все равно пришлось. Потому что командир взвода разведки Сомов и стрелок-разведчик Федотин не вернулись ни на следующий день, ни через день. Сначала он не сильно-то волновался. Было понятно, что ночью разведчики никуда топать не будут, залягут где-то. И было понятно, что утром им сначала до их не известной никому цели, потом наверняка посмотреть и пошарить вокруг, а потом уже обратно. И он сам, и все остальные надеялись, что разведчики принесут что-то поесть, потому что грибы и ягоды – они выручают, да. Особенно когда лейтенант организовал всех, нарезав секторы и назначив «непрерывное кашеварство». Но без крупы и сухарей грибы и ягоды идут плохо, а после стольких дней реальной голодухи – совсем плохо. С осложнениями.
Было чем заняться: и оружие на свету все почистили, как положено; и помылись, и постирались, пока хотя бы в полдень тепло. Это заняло часы, и время, в общем-то, как-то шло. Но ко второй половине дня он начал беспокоиться уже серьезно. Потом к закату надеялся, что вот-вот уже, – а когда стемнело, начал надеяться на следующее утро. Потому что, может, Сомов и Федотин просто прошли мимо, не нашли их. Перелески, ручьи, поросшие соснами и осинами горки здесь одинаковые со всех сторон: заблудиться не позорно даже опытному человеку… А к утру второго дня Николай понял, что обманывает себя и подводит своих людей. Потянув время еще с пару часов, он приказал закрывать схрон и сниматься.