Сергей Анисимов – Гнев терпеливого человека (страница 70)
Варианты наблюдавшегося резкого изменения поведения включали значительное ухудшение успеваемости у учащихся в конце учебного года; отказ от выхода на экзаменационную сессию и уход из колледжа для успешного студента. Для многих отмечалась внезапно возникшая, неожиданная для окружающих политизированность и/или религиозность. Это сопровождалось декларацией возмущения «чудовищностью всего происходящего в мире», «коллективным сумасшествием гражданского общества», «безудержным цинизмом государственной программы промывания мозгов» и тому подобным. Манифестация, то есть первое проявление изменений, не всегда была острой: в опросниках больные писали и «вдруг сообразил», «осенило», но чаще «мне долго казалось, что что-то не так, и вот я понял». Свои переживания они описывали как «гнев», «возмущение», «шок» и «стыд». Лишь в нескольких случаях отмечались конфронтации с окружающими, включая ближайших друзей и членов семьи, отношения с которыми ранее были теплыми и ровными. Они объяснялись попытками больных аргументировать свою точку зрения, остающуюся неприемлемой для окружающих. В остальных случаях, отрицательные эмоции у больных были ориентированы на общество в целом и на государство/правительство в частности, а в некоторой степени и на себя.
Квалифицированный анализ подтвердил несоответствие наблюдаемых изменений ни биполярным аффективным расстройствам, ни каким-либо иным психическим заболеваниям. Будучи переведена в табличную форму и снабжена единственной иллюстрацией – классической генеалогической схемой, – карта эпидемиологического обследования очага инфекционного заболевания позволила авторам статьи прийти к неожиданным выводам. Они заключили, что социальная дезадаптация, столь быстро достигшая «устойчиво входящего уровня» имеет полностью соматическую природу и является осложнением гриппа H1N1 (изолят – А/Mystic/05/2013), вызвавшем текущую пандемию. Механизм развития такого странного осложнения они предложить затруднились, кратко упомянув, что основные биохимические показатели, выявляемые при исследовании крови, оказались неизмененными. В коротком списке литературы авторы любезно сослались на приоритет Вюрмзера и Шанавани и осторожно согласились с тем, что результаты их собственных наблюдений, разумеется, должны быть подтверждены в ходе масштабного, прицельного исследования.
«Ланцет» за номером 9895 был выпущен в электронном и бумажном виде 7 сентября 2013 года. Уже к 9–10 сентября львиная доля профессиональных биомедицинских электронных ресурсов имела на своих стартовых страницах комментарии или вступительные статьи редакторов, посвященные публикации Хоудза и соавторов. К 11–12 сентября новость вырвалась в СМИ, затмив даже новости о русском контрнаступлении на западе Сибири.
Четверг, 26 сентября
Остатки разгромленного отряда могли только бежать и прятаться. Оставшаяся от бывшего разведвзвода избитая группа прошла нужный маршрут и залегла в схрон, как в могилу. В глубокой, узкой, как нора, землянке со входом под корнями повалившейся десять лет назад ели они провели целых четверо суток, не выходя даже до ветру. Мочились и гадили в банки с крышками, ели последнюю дрянь. Мерзли, кутаясь в тряпки и передавая заложенную в схрон пару одеял друг другу по очереди. Разговаривали только шепотом или не разговаривали вообще. Собирали и пили воду, скапливающуюся в углублениях холодного, плесневелого земляного пола, пока жажда не стала совсем уже невыносимой. Выжили.
В их группе уцелели семь человек, и Николай знал, что это еще неплохо. Они не знали, что с остальными, в том числе остальными разведчиками – может, кто-то еще сумел уцелеть. А может быть, и никто. Может быть, каратели уже даже зачистили всю округу полностью, со всеми деревнями и хуторами, как тот же Химучасток сколько-то дней назад. Было уже сложно вспомнить, сколько именно. Если они не сбились в счете, сегодня было 26-е. Когда они осторожно выбрались наружу, то поняли, что за эти дни осень стала уже совсем глубокой, и время «зеленки» кончилось. Листьев на большинстве деревьев и кустов почти совсем не осталось, и видимость резко возросла. Труднее будет работать, намного труднее. Считаные единицы личного стрелкового оружия, последние считаные патроны. В этом и других схронах не было ничего лишнего, ничего ценного. Да и схроны были убогими, сделанными на скорую руку в спокойный период. С того времени начал оседать грунт, сошла на нет маскировка. Сколько из них нашли? Приборами, визуально, с воздуха и с земли?
– В ту сторону вроде бы… Туда сыровато…
– Ох, мамочки.
Они даже не думали ни о чем, просто побежали. Лиственный ковер на земле сменился мхом, который сначала шуршал под ногами, потом шипел, а потом начал булькать. Еще метров сто или чуть меньше, все время ощутимо под горку. Ручей был совершенно обычный – в метр шириной, петляющий в разные стороны между покрытыми черничником бугорками, с темной торфяной водой. Они впрыгнули в него все одновременно, широким фронтом, как финиширующие бегуны на стадионе. Рухнули на колени, начали пить, мыча и всхлипывая. Половина черпала двумя руками сразу, половина опустила головы ниже колен или просто легла на животы. И так все провели минут пять или даже больше. Потом разогнулись и посмотрели друг на друга, будто видели впервые. Воспаленные глаза, бледная, почти серая кожа, заострившиеся скулы, нехорошие глаза. В кино солдат изображают иначе, но кино у нас снимают сплошь аутичные либералы, которые «так видят».
– Боже мой, хорошо как…
– А то ж…
– Тихо вы. Как не знаю… Все к месту.
Назад они шли тише и ровнее. Придерживая оружие, уже глядя по сторонам. Да, глубокая осень, совсем уже глубокая.
– Слушайте, как тихо, а?
Голос у сказавшего был хриплый, больной.
– Даже птицы не поют, молчат… Неужели все…
Он недоговорил, но они поняли.
– Не, не может быть. Если бы химией, к нам бы точно вниз затекло. Мы бы тут не… Скажешь тоже. Мы б знали.
Сказавший эту глупость кивнул, соглашаясь. Но было действительно слишком уж тихо. В лесу так быть не должно.
– Че делаем, командир?
– Не «че делаем», а «какие будут ваши приказания, товарищ старший по званию».
– Виноват…
– Ниче, бывает.
Они все негромко засмеялись. Бледные, страшные, вонючие. Помыться бы.
– Помыться бы, – машинально сказал Николай вслух. – Вернуться и хоть как-то помыться. Хоть в одежде.
В схроне у них не было даже ватных тампонов с разведенным спиртом, какие выдают на подводных лодках. К грязи все привыкли, но сейчас это было что-то совсем запредельное.
– Осмотримся сначала, – приказал комвзвода Сомов, и все как-то поняли: все, тон другой. Уцелели, вылезли, и хорошо. Вроде бы живые. Наотдыхались. Напились. Работаем.
– Всем сидеть тихо. Я и… Федотин. Мы на пару часиков, поглядим. Ждать. Далеко не отходить. А как подышите, лучше назад залезьте, вообще-то говоря. Ляхин за старшего.
– Есть.
Ничего другого ответить, разумеется, было невозможно. Их было двое офицеров. А Сомов с Федотиным – единственные кадровые разведчики. Хотя какими кадровыми? Но зато они были разведчиками настоящими, а он нет.
Пара трусцой ушла в глубину леса, пятеро остались. «К почтовому ящику», – подумал Николай, но смолчал. Все свои, но это тоже была привычка.
– Сержант Петрова.
– Я.
– В ту сторону вроде бы тоже сыровато. Пройди метров на сто, погляди клюкву или бруснику. Или сыроежек.
– Есть.
– Рядовой Геннадьев.
– Я.
– Точно пахнет грибами. Чуешь?
– Не.
– Чего?
– Виноват… Не чую. Сплошной звон в голове. И в ушах, и в носу…
– Это от воздуха. И голода. Сядь, не маячь. Ноги вытяни. Придумаем что-нибудь.
– Товащ лейтнант.
– Да?
– Я местный, я тоже чую. Грибы, и много. Вон туда.
– Осторожненько, ладно? Во что?
– В куртку.
– Давай. Недалеко и недолго.
Боец неторопливо положил автомат у ног, стащил с себя грязную куртку, и пару раз тряхнул ею в воздухе. Скомкал, прижал к животу, наклонился и уцепил оружие за ремень. Разогнулся и потопал вперед, крутя головой. Двигался он медленно. Голод. И четверо суток неподвижности, и вода в животе. Ничего, отойдет.
Сам Николай сел на листья, прижавшись спиной к крепкой сосне, раскинул вытянутые ноги, как циркуль, и теперь просто отдыхал, ни о чем не думая. Мутная дрянь из головы и легких уходила слишком медленно, легче не становилось. Несколько дней назад на его глазах погибло много своих, причем таких «своих», которых он совершенно обоснованно считал товарищами: что старшими, что равными себе, что младшими. Ни один из этих вариантов не был лучше других. Погиб опытный и умелый разведчик Петрищев, получивший два проникающих в грудь и умерший очень быстро и удивительно спокойно. Погиб моряк Кениг – простой и хороший парень, очень надежный и очень целеустремленный. В одной из перешедших в ближний бой схваток, когда все превратилось в хаос и все дрались и резались, как сошедшие с ума, моряка изрешетили длинной очередью в упор. Погиб веселый Смирнов, бывший петербургский таксист; погиб тот молчаливый мужик среднего возраста, у которого раньше была собака. Оба под минометным огнем. Погиб деревенский парень-гопник, у которого было плохо с зубами. Этот в один из самых опасных моментов остался вторым номером с пулеметчиком – прикрывать отход уже ополовиненного к тому времени взвода. Погибли два неразлучных друга из какого-то приладожского городка, у которых даже лица были похожими, хотя они совершенно не были родственниками, он спрашивал. Пули с неба и пули с земли, стреловидные поражающие элементы из кассет, гнутые, зазубренные бесформенные осколки, в которые превращались корпуса мин, которыми их несколько раз накрывали, – и лежащих, и бегущих. Николай уже очень давно привык к смертям и довольно спокойно предчувствовал свою собственную неизбежную гибель. Но тут смертей близких людей было все-таки слишком много, даже для него. И пропавших без вести тоже слишком много. Ясно, что большинство из них тоже погибли: иначе не бывает.