Сергей Анисимов – Гнев терпеливого человека (страница 51)
– Так и сказал: «легавые»?
– Ну…
– Ты сидел?
– Нет, никогда.
– Ладно, черт с тобой. Дальше?
– А дальше такое сказали, что я сразу понял: «Все, доигрался я с огнем». Сказали, если не удастся отбить американца, убивайте на месте: главное, чтобы он не достался им. Южане аж заулюлюкали, так им задача понравилась, а я вот понял, как и говорил уже: «Это все. Значит, не только меня, но и их тоже».
– Правильно понял. Наши портреты показали?
– Что?
– Ты меня слышал. Показали наши портреты?
Эберт подошел ближе, навис над сидящим, сжавшимся человеком, как слон или носорог.
– Да…
– Тоже сказали убить?
– Тоже… С полицейскими внизу и по дороге просто сказали не церемониться, а вас троих – конкретно уже…
– Я же говорил тебе, – Фриц Рохау улыбнулся широко и удовлетворенно, как хорошо выполнивший свою работу квалифицированный человек. – И я был прав. Когда было надо, даже Бонапарт в атаку на картечь ходил. А мы что?
– Йоханна убили, – тускло сказал Эберт.
– Да, Йоханна убили, – спокойно согласился с ним товарищ. – Вот так, значит. Портреты были. И дважды поменяли задачу. Судя по всему, что-то серьезное готовилось. Конференц-центр в центре города. Но их переориентировали, когда стало известно про нас. И довольно много известно. Ничего себе… И вот тогда пошел экспромт. А тут Йоханн со своими бойцами. Озверевшие, готовые на все… Одиннадцать полицейских погибли там, и сколько еще здесь, час назад… Ну, господа парламентарии? Что скажете на это?
– Это потрясающе, – твердым, уверенным, хорошо поставленным голосом произнес тот из двух членов парламентской Комиссии, который был от партии ХДС. – Это очень впечатляет, от начала и до конца. Но вы можете быть уверенными, что он сказал правду?
Все по очереди перевели взгляды на допрашиваемого, и тот снова сжался.
– Скополамином его? Или ножом обойдемся?
– Я имел в виду не это. Вовсе не это!
– Не беспокойтесь. Сами по себе слова… Они ценны, они дают нам направление для дальнейшей работы. Но теперь в дело пойдут следователи. Что за общежитие, что за здание с котлами, откуда взялись планы этажей нашего собственного здания и что за планы были до этого? Да самое простое: что конкретно было их мишенью до того, как они переключились на нас? Мы все это узнаем. И довольно быстро, надеюсь. Потому что время дорого. И потому что наше терпение кончилось. Ты понял, ублюдок? Понял, я вижу… Ты не идиот. Ты вообще многое вовремя понимал, только почему-то ничего не делал по этому поводу. Так и погиб бы здесь, лег бы с пулей в затылке на выходе из здания после успешно завершенной операции. Которую однозначно свалили бы на русских, опять. Слушай, а когда ты вообще все начал понимать?
– Я… Что «вообще»? Это мой немецкий, наверное. Я плохо…
– Брось, у тебя вполне приличный немецкий. Вот ты сказал «как в школе». Когда ты начал понимать, что тебе моют мозги, как детям в школе? А сами что-то против тебя собрались нехорошее предпринять. И ты сказал – «почувствовал»? Как почувствовал? Почему ты перестал верить? Ведь до этого ты все эти тысячи часов, тысячи телепередач про сплошь плохих русских воспринимал как должное? А? Когда?
– Не помню. Даже не задумывался об этом. Само как-то…
– Аа, ну-ну…
Карл Эберт обвел всех присутствующих мутным от злобы взглядом.
– Давайте, господа парламентарии. Собирайте свою Комиссию. И ждите нашего подробного доклада. О результатах допроса захваченного американского дипломата, помощника атташе. Дипломата страны – нашего союзника, страны – нашего спасителя. Нас бы всех давно русские захватили, если бы не НАТО, если бы не США. Понятно, что пришла пора за это расплачиваться – за охрану… Знаете, такую систему пытались налаживать бандиты: она отлично работает во многих странах, откуда они к нам приехали. Но в Германии настоящего, серьезного бандитизма нет. Коррупции – полно, наркотиков – полно, всего полно: карманников, домушников и так далее. Бандитов тоже немало. Но организованного бандитизма так и не сложилось благодаря нам, полиции. Самой настоящей. До чего вы нас довели, что мы пошли на мятеж? Как вам не стыдно?
У него снова закололо сердце. И снова заныло в висках, как всегда бывало, когда он понимал, что упустил нечто важное. А тут, в текущей ситуации, важное – это жизнь или смерть. Для тебя самого, для людей, поверивших твоим словам, пошедших за твоей волей. А хуже всего то, что твои действия – удачные и неудачные – действительно могут иметь самое настоящее значение для судьбы государства. Для выбора пути, по которому оно будет идти следующие два десятка лет.
Расстались они тихо и как-то буднично. Парламентарии пожали руки ему с Фрицем и потом, как ни странно, всем полицейским по очереди. Ясное дело, что это ничего не значило, но все равно удивительно. Карл выглянул наружу, обменялся парой слов с охраной. Приказал выделить эскорт их уходящим посетителям, еще подождал. И переминающиеся представители влиятельнейших политических партий Германии покинули пропахшее кровью, мочой и страхом помещение, где мучили людей. Убийц и террористов, но все равно…
Руководящий директор полиции провел здесь же еще четверть часа. Большую часть этого времени он потратил на того пленного, который не захотел отвечать. И даже не для того, чтобы узнать что-то новое, а скорее чтобы еще больше подстегнуть стремление к сотрудничеству у сдавшегося словака. И так-то весьма искреннее и полное. Это было утомительно, это было таким грехом, что никаким пеклом не искупишь, но ему стало уже окончательно все равно. Двигался, говорил, делал дело он, как робот, как автомат. Возможно, это впечатляло и само по себе, в том числе его собственных людей: на их лицах он без труда читал плохо спрятанный ужас. Но не стыд – они тоже понимали, что это необходимо.
К вечеру до них добрались заключительные отчеты о ходе и результатах допроса дипломата. Тот уже многие часы как окончательно вырубился – и, по заключению полицейского врача, должен был теперь спать больше суток. А проснувшись, войти в состояние глубочайшего нервного срыва, из которого у его разума было не так много благоприятных вариантов выхода. Что ж, растормаживающих средств, применение которых сопровождается благословенной ретроградной амнезией, еще не придумали. Но капитан Джеффри А. Мартин был очень нужен живым – как живое подтверждение и уже сказанным им драгоценным словам, и тем, которые он еще скажет. Сразу несколько офицеров и унтер-офицеров знали, что отвечают за его жизнь головами: они не спустят с Мартина глаз, даже когда он будет крепко спать на привинченной к полу койке без одеяла.
– Звонят.
– Что?
– Звонят. Ты разве не слышишь?
Да, телефон действительно звонил. Автоопределитель не высветил реквизиты звонящего, но его номер начинался с «правительственных» цифр. Причем не с «правительственных-Берлин», а с «правительственных-Потсдам». Уже сняв трубку, Эберт машинально посмотрел на электронные часы на дисплее сложного многофункционального прибора. Было 20.44.
– Руководящий директор полиции Метрополии Берлин Карл Густав Эберт. Слушаю вас.
– Герр Эберт, это ведомство федерального канцлера. Ожидайте у аппарата, будьте добры. Я соединю вас.
Карл встретился глазами с другом: тот сидел напротив. В одной безвольно опущенной на подлокотник кресла руке – несколько бумажных листков, другая на краю стола. Глаза Фрица не выражали уже почти ничего. Как и его, Карла, глаза, вероятно. Хотелось кофе, но кофе сейчас нельзя – сердцу и так было слишком паршиво, может сдать.
Он ждал, прошла уже пара минут. При этом в трубке не играла помогающая скоротать время мелодия, не было слышно дыхания или даже просто треска статики, просто полная тишина. Эберт бездумно ждал. Мелькнула мысль о том, что ожидание с телефонной трубкой в руке, при уже произведенном соединении, – это может быть инструментом, средством. Что-то сделают, наведут по сигналу ракету… Мысль была смешной и глупой, и он понимал это сам. Наверху отлично знали, где он сейчас: его беготня закончилась уже несколько часов назад. Он давно отзвонился кому надо и сообщил, где находится и как с ним связаться. И с тех пор просто ждал, стараясь хоть немного отдохнуть. Захотели бы – давно прислали бы ему ту самую ракету прямо в нужное крыло здания, безо всякого звонка. Или прислали бы крепких и умелых ребят из федерального GSG, группы охраны границ. Наверняка способных пройти через оставшихся у него в подчинении мужчин и женщин, как нож через мягкий сыр. Слишком многие знакомые десятки лет и почти незнакомые ему полицейские погибли. Слишком многие были тяжело ранены и умирают сейчас в операционных университетской клиники Шарите. Так и не зная, добились они победы или погибли из-за личной ошибки своего командира. Отлично умеющего бороться за мир на улицах и безопасность в домах берлинцев, но понятия не имеющего о настоящей политике, настоящей войне и цене настоящего мира.
– Герр Эберт?
– Да.
– Соединяю вас.
– Да. Я слушаю.
– Герр Эберт?
Он с трудом сдержал раздражение, потому что голос опять был мужской. Зачем переспрашивать по нескольку раз? Или кто-то врезался в чужой разговор?
– Да, это все еще я. Я слушаю.
– На связи Зигмар Габриэль. Я генеральный секретарь СДПГ[28].
Эберт молча кивнул, совершенно машинально, отлично зная, что собеседник его не видит. Видеофон у него в кабинете имелся, но вызов поступил на номер обычного аппарата. Значит, СДПГ. Ну что ж… Габриэля он знал: тот занимал пост генерального секретаря партии уже давно, а в политике крутился еще дольше, высиживая то одно кресло, то другое. Умеренный консерватор, не сильно примечательный. Очевидный патриот Германии. Довольно невзрачен, если не сказать это более резко.