Сергей Анисимов – Гнев терпеливого человека (страница 53)

– Теперь все по-другому будет, – произнес бледный полицейгауптмейстер с явными следами слез на щеках. – У людей совесть проснулась, теперь все будет иначе.

Снова сотни метров по коридорам и многие лестничные пролеты: лифтом сейчас пользоваться мог только самоубийца, каждый лифт – это ловушка. Парный пост на выходе с боковой лестницы на его этаж. Еще один – в холле с креслами. Здесь на полу были потеки крови, почти уже высохшие. Женщина в бронежилете и с оружием в руках немногословно объяснила, что здесь отлеживался один из раненых, потом его увезли. Эберт спросил куда, но она не знала. Еще женщина сказала ему спасибо, и руководящий директор полиции недоуменно кивнул, так и не став ни о чем переспрашивать.

На часах было уже далеко за час ночи, когда он добрался до кабинета, который давно себе выбрал. Мастер-ключ без затруднений помог открыть дверь, выключатель нашелся на нужном месте: слева от входа, на уровне плеча стоящего человека. Карл Эберт подержал на нем руку, но включать свет так и не стал. Снаружи, во дворе, ярко горели все лампы, а шторы в кабинете были закрыты не до конца, и это позволяло вполне удовлетворительно ориентироваться среди привычной казенной мебели. Воздух оказался неожиданно прохладным и свежим. Протиснувшись между двумя столами, он добрался до единственного во всем кабинете кресла и уселся в него буквально со стоном. Еще несколько минут немолодой человек собирался с мыслями. Проклятая боль в груди никуда, разумеется, не делась. Проклятая заноза в голове – тоже. Уже успокаиваясь, он подумал о том, что им всем повезло. Совершенно точно. Будь в планах пойманных ими злодеев что-то попроще – и бундестаг со всеми своими комиссиями мог бы спустить все на тормозах. Попытался бы, как минимум. Те два парламентария, которых он так напугал: почему они их, мятежников, не продали? Почему поступили честно? Ведь они и на самом деле имели все возможности подтвердить остальным, что верхушка берлинской полиции – это действительно сошедшие с ума мятежники, а их бред не имеет под собой оснований. Сошлись бы на том, что то же самое относится к американскому капитану Мартину, – мол, сошедший с ума гиперинициативный неудачник. И потихоньку его где-нибудь удавили бы. Или, наоборот, дали бы медаль и отправили на преподавательскую работу в той же конторе. И все шло бы по-прежнему. Ведь многое в отношении убийства молодого вице-канцлера было ясно еще тогда, столько месяцев назад. И ничего – все это проигнорировали, сочли незначащим или «не получившим независимого подтверждения». Сочли выгодным не давать этой информации ход, не доводить ее до людей, да просто не принимать ее всерьез. Лишь бы поучаствовать в этой войне, так многообещающе начатой. Как и прошлая, как и позапрошлая.

Он усмехнулся и провел по металлу неподъемно тяжелого оружия всей кистью руки, как гладят кошку. Итак, результаты допроса VIP-пленного. Принятое в его посольстве решение, выбранная мишень. Провокация, которая сплотит Европу еще больше. И, к слову, хороший выбор. Дом Пауля Лебе считался вспомогательным зданием бундестага: в нем преимущественно размещалась всякая нужная правительству бюрократия и проводилась часть заседаний. По мнению большинства граждан, спроектировавший здание архитектор переборщил с новаторскими идеями, но к 2013 году берлинцы уже немного привыкли к его виду. Хотя русские диверсанты уже неоднократно проводили свои акции на территории Германии, гражданские объекты они демонстративно не трогали. Поэтому, если бы было совершено нападение «русских» на театр, или школу, или на участников уличной манифестации, это выглядело бы довольно странно. Здания Рейхстага, Бундесрата и Бундесканцелярии одной пехотой не взять – их всегда охраняли весьма хорошо, а после начала войны плотность охраны увеличили втрое. А вот Дом Пауля Лебе, вспомогательное здание бундестага, действительно был очень интересной мишенью. Шансы на успех его захвата теми силами, которые Мартин сконцентрировал в Берлине к концу августа, выглядели весьма реальными. При этом успех запланированного нападения был совершенно не критичным для функционирования германского правительства. Погибли бы полторы сотни клерков, сгорело бы несколько тонн малополезных бюрократических бумаг. Полицейские из Внутренней инспекции Управления немецкого бундестага приняли бы свой героический и безнадежный бой, убили бы нескольких нападавших – в большинстве явных южан и славян. И вот тогда любое полицейское расследование пришло бы к единственно возможным выводам – слишком много на телах убитых нашлось бы вещественных доказательств их национальной принадлежности.

И что было бы потом? А это тоже было уже расписано по дням, это Мартин тоже рассказал. В целом, потому что знал не все: но и это выглядело весьма логично и последовательно. Запланированные выступления с заверениями, выражение поддержки и соболезнования, обещания и практические шаги. Гибель мирных людей не осталась бы неотомщенной: русские заплатили бы за нее сполна. Если им было мало уже полученного слитного ответа цивилизованных стран на их преступления, стоившие им самой государственности, – сейчас ответ являлся бы еще более суровым! Германский народ сплотился бы еще больше, рейтинг «партии войны» вновь пошел бы вверх. А боевая дружба бундесвера и заокеанских «старших братьев» стала бы после этого окончательно нерушимой. И мелкие разногласия на фоне странно затянувшейся войны далеко на востоке были бы забыты еще на некоторое время. С той стороны домой шли не длинные, но слишком уж регулярно публикуемые списки погибших и раненых немцев, и это вызывало в стране все более заметную напряженность…

Ну да, немцы любят полицейские расследования. Это такой же стереотип, как то, что почти все русские мужчины – светловолосы и покрыты татуировками, а почти все русские женщины мечтают стать проститутками в Берлине. Хотя все отлично знают, что, когда СМИ вдруг начинают очередную кампанию о разоблачении страшных русских преступлений, никакое расследование не требуется. И всем наплевать на то, как морщатся довольно многочисленные в этой стране юристы – и вообще тысячи людей, привыкшие думать сами, а не получать чужие слова и мнения в виде готовой к употреблению истины. «Русские применили химическое оружие против собственного гражданского населения, чтобы попытаться очернить "миротворцев"». «Русские террористы напали на гуманитарный конвой» или «на миссию гуманитарной организации, пытающейся оказывать помощь гражданским лицам на территории Зоны урегулирования “К”». «Преступления русской армии против человечности поставили вне закона каждого, кто носит военную форму с красной звездой – символом варварства и русской мечты о всемирном владычестве зла». Какие расследования, зачем? Кто будет что расследовать, ведь все понятно и так? Если погибли миллионы русских – в этом виноваты они сами: нужно было им быть цивилизованными и демократичными… Да и убивали они себя в основном сами. И все шло неплохо, налаженно – но как-то вдруг стало заметно, что десятки тысяч, сотни тысяч, а в последний месяц уже миллионы человек откладывают газеты в сторону, делают потише звук в телеприемниках и переглядываются между собой с одним и тем же выражением на лицах. Выражением ужаса, брезгливости и недоумения. И привычные техники оболванивания людей вдруг перестают работать, и рейтинги недавно еще считавшихся успешными новостных агентств идут вниз, как лавины. С чего бы это вдруг? «У людей совесть проснулась»? – как сказал тот раненый полицейский? С чего бы это?

Руководящий директор полиции не знал, и невидимая, невыносимая струна в его голове звенела все громче. Последним в своей жизни движением руки мятежник и герой Карл Густав Эберт вытер привычное мокрое пятно под носом, потом поднял другую руку и с силой согнул палец. И только уже когда боек с оглушительным грохотом наколол капсюль, он, наконец, понял.

Пятница, 6 сентября

Отряд гоняли уже полторы недели, уже полные десять дней. Гоняли серьезно, настойчиво, не давая вздохнуть. Однако, как ни странно, подавленными, загнанными в угол бойцы себя не чувствовали. Усталыми выше головы – ха, да это еще мягко сказано. Устали они уже совсем до края. Злыми – еще как. Озверевшими. Обиженными – тоже верно. Боеприпасы, например, приходилось заново делить уже несколько раз, и доходило до ссор. Любителей вести огонь длинными очередями в отряде давно не было, такие глупые привычки выбивали из новичков жестко. Но когда доходило до ближнего боя, все правила шли прямым ходом псу под хвост, и ничего тут не поделаешь. А доходило уже несколько раз, и это тоже, собственно говоря, влияло на психическое состояние, говоря напыщенно. Безумие в глазах читалось у многих уже весьма отчетливо и было чревато бедами для всех. Но сколько-то они еще надеялись протянуть.

Первая пара дней после уничтожения вертолетов с экипажами была тихой, и кое-кто уже начал чувствовать, что может обойтись. Хрена с два… Разумеется, оккупанты ответили так, что теперь вся округа стояла на ушах. На каждом значимом перекрестке – временный блокпост, на каждом километре важнейших шоссейных дорог – датчики, половина лесных троп засеяна противопехотными «бабочками». И горящие деревни: и позади, и спереди, и по сторонам. Ночью бредущие по тропам бойцы то и дело видели далекое зарево, а днем с разных сторон стояли мутные столбы дыма. И пару раз через такие деревни им пришлось проходить. Каждый раз после этого скорость их марша увеличивалась на много долгих часов.