Сергей Александров – Пятое управление (страница 2)

Бобков взял небольшую паузу, давая словам осесть.

— Если осуждать человека — то не по показаниям других, полученным неизвестно где, а только на основании вещественных доказательств. Работать в тесном контакте со следственным отделом КГБ и скрупулёзно выполнять его требования. Провокация, когда вы подталкиваете подконтрольного человека к реальному преступлению, — под строжайшим запретом. Потому что тогда и оперативник, и агент попадают под уголовную статью. Нам такие «победы» не нужны.

В кабинете повисло неловкое молчание, которое вряд ли кто-то хотел бы нарушить. Коллеги любили начальника, считали его справедливым, порядочным профессионалом, чуть ли не всесильным. Но попасть под горячую руку было крайне чревато.

— И помните, — добавил Бобков, — рецидивы событий 37-го года не должны повторяться. Мы не имеем права повторять тех ошибок. Работать чисто, профессионально, по закону.

Он сел и пододвинул к себе папку красного цвета.

— Совещание окончено. Прошу остаться: полковник Обухов, майор Сабуров и лейтенант Вересаев. Остальные могут быть свободны.

Зашуршали стулья. Через минуту в кабинете остались Бобков, его зам Обухов, Сабуров и Вересаев.

— Майор, — Бобков кивнул Сабурову, — докладывайте.

Сабуров встал, развернул несколько фотографий.

— Два дня назад в своей квартире на Старом Арбате был убит профессор Борис Лазаревич Гольдштейн — наш старый консультант, крупный специалист по древностям. — Он разложил снимки. — Убийство похоже на ритуальное. На груди — вырезанный странный знак, предположительно скандинавская руна. Во рту жертвы — карта странного вида.

Сабуров перевернул фотографию.

— Это уже второй случай за месяц. Неделю назад точно так же была убита профессор Чайковская, хранительница рукописей ГИМа. Тогда тоже нашли карту и знак. Уголовный розыск на Петровке зашёл в тупик. Почерк явно ритуальный, и всё говорит о том, что мы имеем дело с серией. Дело необходимо передать в КГБ — это наша компетенция.

Бобков повернулся к Обухову:

— Константин Павлович, ваше мнение?

— Согласен, дело странное. Если это то, о чем я думаю, связь с иностранными центрами исключать нельзя.

Бобков взял фотографию, повертел в руках.

— Есть у меня предчувствие, что это не просто маньяк. Ладно. Майор Сабуров, вы возглавляете оперативную группу. Лейтенант Вересаев — в вашем распоряжении, как специалист по символике и древностям.

— Слушаюсь, — кивнул Сабуров.

— Но прежде чем вы начнёте, — Бобков поднял палец, — я попросил присоединиться к нам товарищей из 2-го Главного управления и ПГУ. Есть любопытная информация.

Он нажал кнопку на селекторе.

— Пригласите полковника Морозова и капитана Троекурова из контрразведки. И полковника Козырева из ПГУ.

Через минуту в кабинет вошли трое, ожидавших в приемной: полковник Морозов, полноватый, с тяжёлым взглядом, его подчинённый капитан Троекуров — невысокий, в очках, с залысинами. Последним в дверь просочился высокий и худощавый Козырев.

— Проходите, садитесь, — Бобков указал на свободные стулья.

Когда все расселись, он продолжил:

— Товарищи, получено указание лично от Юрия Владимировича Андропова. Наша внешняя разведка перехватила шифровки, свидетельствующие о существовании на территории СССР законспирированной агентурной сети под кодовым названием «Наследие».

Он кивнул Козыреву.

— Полковник, введите коллег в курс дела.

Козырев поднялся.

— Перехвачены шифровки из Западной Германии и Брюсселя. Упоминается некая организация «Наследие», связанная, предположительно, с бывшими сотрудниками Аненербе. В Москве активизирован некий особый агент, который в шифровках фигурирует под кодовым именем «Таролог», имеющий свою резидентуру. Этот самый Таролог – специалист по эзотерике и оккультизму. Пока это всё, что мы имеем. Цели сети неясны, но есть данные, что они готовят акцию, способную дестабилизировать обстановку в стране.

Бобков взял в руки фотографию убитого Гольдштейна, на которой был виден край карты Таро.

— Значит, «Таролог» из шифровок ПГУ… и карты Таро на месте убийства. — Он положил снимок на стол. — Возможно, это правильный след и недавние убийства и сеть «Наследие» — звенья одной цепи.

Он обвёл взглядом всех присутствующих.

— Личным приказом Андропова создаётся совместная оперативная группа из сотрудников 5-го управления и контрразведчиков 2-го управления. Руководитель — майор Сабуров. В группу входят: капитан Троекуров из контрразведки и лейтенант Вересаев из отдела «Р».

Бобков указал на Алексея:

— Вересаев — историк, будет отвечать за символику, архивы, и всё, что связано с древностями и оккультизмом.

Потом посмотрел на Троекурова:

— А это капитан Троекуров. У него большой опыт оперативной работы.

Вадим чуть усмехнулся, протянул руку через стол:

— Вересаев? Кажется, мы в одном доме живём. Вы на втором этаже комнату снимаете? А я этажом выше, с женой.

— Точно, — удивился Алексей. — Лестницу иногда с вами, кажется, делили.

— Ну вот и познакомились, — усмехнулся Бобков. — Вам по пути.

— Всё, — подвёл черту Бобков. — Забирайте с утра материалы в МУРе и начинайте работу. Нужно понять, связаны ли недавние убийства Чайковской и Гольдштейна с иностранной разведкой. И самое главное – подтвердить или опровергнут информацию коллег из ПГУ. Через три дня — подробный доклад. Свободны.

Когда кабинет опустел, в коридоре Вадим догнал Алексея.

— Слушай, сосед, — сказал он. — У меня в субботу новоселье. Жена Ирина просила собрать народ. Приходи. Отдохнём от этого… — он кивнул на дверь кабинета.

— Спасибо, — ответил Алексей. — Приду.

Глава 3

Глава 3. Оборотная сторона

За четверть века относительно спокойной жизни можно было растерять все навыки диверсионной работы. Но Кравцов был профессионалом. Одним из лучших. Он легко подтянулся на руках и через мгновение был уже на другой стороне забора. Ноги в армейских сапогах мягко, по-кошачьи, спружинили на траву, тело сразу ушло перекатом за небольшое укрытие – кусты можжевельника, которыми был утыкан весь двор. В небольшой сторожке горел свет, из приоткрытого окна слышались голоса. Рядом с дверью стоял грузик ГАЗ-66 с брезентовым кузовом. «Шишига» урчала заведенным двигателем, который по инструкции было запрещено выключать даже во время выгрузки. Водитель, который сидел в кабине, очевидно забыл, что инструкции пишутся кровью. Как только он вышел из машины, то с удивлением почувствовал, как что-то неумолимо быстрое и очень острое проникает сзади в его тело. Он не мог крикнуть или сопротивляться. Все рефлексы вдруг перестали существовать, ноги подкосились. В следующий миг чьи-то заботливые руки подхватили его и аккуратно потащили куда-то. Последнее, что ощутил водитель – приятный и обволакивающий сознание запах можжевельника.

Кравцов аккуратно подошел к окну. В сторожке о чем-то оживленно спорили двое. У одного из собеседников на поясе виднелась кобура с пистолетом. Это был сопровождающий. Скорее всего – серьезный товарищ. Он должен лечь первым, благо стоял аккурат спиной к двери. Нужно было все сделать красиво и качественно. Так его учили.

Научиться бесшумно передвигаться – одна из первых дисциплин, которой его обучали в школе Абвера в далеком 1941 году. И этой наукой Кравцов владел в совершенстве. Сопровождающий неестественно наклонился назад. В тот момент, когда он только начал падать, плоский метательный нож впился в горло второму участнику недавней беседы – немолодому уже мужику с косматой гривой седых волос на голове. Убийца на мгновение наклонился над трупом, потом быстро забрал со стола документы, хлопнул печать на бланк пропуска и вышел. Через несколько минут «Шишига» покинула охраняемую территорию. Ни пропуск, ни накладные не вызвали никаких вопросов на проходной.

Фары грузовика освещали пустую ночную дорогу. На стекло упали первые капли дождя. Кравцов всем телом ощущал знакомое волнение и азарт. В свои сорок девять, нет, почти уже пятьдесят лет, он был очень неплох. Это мысль вызывала улыбку и чувство торжества. А еще грела мысль, что его не забыли. Что он не зря жил эти долгие двадцать пять лет после войны, в этой стране победившей красной тирании, в ожидании того самого момента, когда его вновь позовут. Когда ему, потомку старинного дворянского рода, представится возможность отомстить большевикам. Но одновременно в голове что-то подсказывало, что сейчас он стал другим. Он не мог сказать, что в этой стране он жил плохо. И вообще, что это была плохая страна. У него уже два с половиной десятка лет совершенно другая жизнь, иная судьба. У него уже было две жизни, сейчас – третья. В первой жизни он был лейтенантом советской армии, командиром роты, которая в первые дни войны попала в окружение. Дальше был плен. Суровая действительность лагеря для таких же, как он. Оставленных своей родиной, брошенных на произвол судьбы. Были допросы и унижения. Голод и кровоточащие раны, которые не давали даже забинтовать. Однажды, в ноябре 1941 года, его вновь привели на допрос. Но тут вдруг оказалось, что ему повезло. В помещении сидели двое. Один был в немецкой офицерской форме. Второй в обычном коричневом костюме. Плащ был небрежно накинут на широкие плечи. На руках были черные перчатки. Он поприветствовал пленного на чистом русском языке и спросил:

- Молодой человек, скажите кто вы и как ваше имя. И кто ваш отец? Отвечайте правду, и я гарантирую вам жизнь.