Сергей Адодин – Под восьмым солнцем (страница 2)
Напустив на себя смиренный вид, я погрузил ладони в каменную чашу у входа, чтобы умыть их святым пеплом. Его получали, сжигая маслянистый священный камень, уж не припомню, как там его называют жрецы. Хольти считал, что такую золу лучше было бы использовать в строительстве, но кто бы слушал сопляка? Заметив, что некоторые из верующих мажут пеплом лбы, изображая небольшой круг, я зачерпнул горстку и высыпал её себе в штаны.
– Для мужской силы, – подмигнул я округлившему глаза яйцеголовому служке, который дежурил на крыльце. Юноша смутился и отвёл взгляд. Думаю, вскоре он испытает этот способ.
Благоухающий молитвенный зал с ослепительно белыми сводами был наполнен едва ли на восьмую часть. Служба Восхваления начнётся лишь поздно вечером, и сейчас тут находятся те, кто привык испрашивать благоволения Вышних перед началом дня. Жрецы в это время ещё отдыхают, и я имел возможность выполнить поручение Тюми без особых помех.
Приблизившись к конной статуе нужной мне Охотницы, я преклонил колено. Хм, а натурщица, с которой ваяли скульптуру, была очень даже ничего. В детстве я такого не замечал. Мне было необходимо добраться до её левой руки, обращённой ладонью вверх в изящном жесте. Так что я воздел испачканные пеплом руки и забубнил нараспев:
Буи было устаревшим собирательным названием жителей Скъёла. Кроме анакитов, конечно же. А я, пожалуй, мог бы стать отличным поэтом, не будь это уделом придворных лакеев и бродячих трубадуров. Не вставая с колена, я принялся сладострастно целовать и гладить ногу изваяния, краем глаза заметив, что мои действия привлекли внимание. Затем я полез прямиком на коня, чтобы начать целовать обнажённую грудь Охотницы, то и дело кланяясь, насколько это вообще было возможно в такой неудобной позе. Верующие насторожились. Один торговец, видимо, решив, что является свидетелем особого проявления почтения к Вышним, начал неловко поглаживать стопу прелестной Ловицы с арбалетом. Взявшись обеими руками за нужную мне ладонь, я сделал вид, что облизываю мраморный палец. Это зрелище, как я и ожидал, оказалось не под силу никому из присутствующих, поэтому они отвернулись в замешательстве. Вложив заветный пакетик в руку статуи, я испустил благодарственный вздох, слез вниз, положил ещё пару поклонов и удалился, счастливо улыбаясь. Уверен, жрецы когда-нибудь удивятся новой благочестивой традиции.
Жизнь – замечательная штука, как ни крути! Правда, теперь-то уж мне точно потребуется ванна.
Глава вторая. Тюми
В опасных обстоятельствах человек способен стать невероятно чутким и сосредоточенным, готовым заметить любую мелочь. Так бывает с опытным охотником, когда к нему подкрадывается рысь, или с ветераном, чью спину из засады сверлит подлый взгляд. Все чувства обостряются, когда ты вот-вот натолкнёшься во мраке на то, с чем и при свете дня встречаться не захочешь. Каждый страх имеет свою природу и ощущается по-разному. Как говорил старший королевский гвардеец Тюми, бывший дозорный, в чьи виски седин добавил именно страх, а не старость, в схватке не боятся лишь круглые идиоты, хоть об этом и не принято говорить.
О происхождении единственного ученика Тюми было известно немногое. Знали лишь по некоторым слухам, что мальчишку со смешным именем привёз смертельно раненый в какой-то схватке благородный воитель. Чудом удерживая поводья и прикрывая собой дитя, он доскакал до Фоссы, и уже на подъезде к восточной стене рухнул наземь.
Долгие годы Тюми, а именно он был тогда в дозоре, старательно обходил эту историю стороной. Лишь однажды, сидя в таверне со своими побратимами, он изрядно захмелел, и поддался на уговоры. Не то, чтобы из него приходилось вытягивать слово за словом – рассказчиком Тюми был превосходным: порой и сам король слушал его вместо трубадуров. Да и если хватало дармового пива в праздничный день, то посетители, наслушавшись захватывающих историй почтенного воина, расходились уже далеко за полночь. Но это событие он больше старался не вспоминать.
Когда Тюми, повелев товарищам следить за постами, подоспел, поверженный всадник уже лежал замертво у края ячменного поля. Дозорный умел на глаз отличать жизнь от смерти – сражения дали ему навык не только убивать. Спешившись, он окинул рыцаря беглым взглядом, не забывая при этом поглядывать за хвойным подлеском невдалеке. Мужчина средних лет был явно не из местных – об этом свидетельствовал необычный доспех без герба и знаков различия. Умер он нехорошо – кто-то всадил ему сзади в шею две стрелы, чудом не задев позвоночника. На кольчатом полотне из серебристого металла имелось несколько отметин от других стрел. Удивительно, что они не пробили кольца. Тюми нахмурился – он не любил лук, считая, что оружие честного воина – это меч или топор. Лучников он не жаловал – любая чернавка способна дёргать за тетиву, дай ей только место у бойницы.
Встав на колено, дозорный осмотрел стрелы. Они имели одинаковое оперение и наконечники. Похоже, стрелок был один, причём неплохо снаряжённый. По крайней мере, он имел свои собственные тул и лук. В противном случае, речь бы шла о регулярной армии другой державы, но на миририкские эти стрелы были не похожи. Разве что предположить, что Ардис… да нет, не может быть. Эти выродки анакиты пользовались лишь арбалетами с облегчённым взводом. Устроить бы поход, да выжечь змеиное гнездо дотла – вот было бы дело! Но Совет старейшин – просто кучка бездельников. Эти ни за что не осмелятся на решительный шаг. Как говорится, горька участь старейшины – серебра много, а дел мало.
Размышления Тюми резко прекратились, когда он вдруг понял, что слышит то, чего быть не должно.
Дыхание.
Но не дыхание двух боевых лошадей, смирно стоявших рядом с хозяевами. Дозорный ощущал, как дышит человек. Тотчас до него дошло, что так было с той самой минуты, как он подъехал к мертвецу. Но душа покинула его тело раньше. Значит, этому есть разумное объяснение, даже если обладатель дыхания невидим. Выпустив нож из рукава, Тюми мягко крутанулся на месте. Уже темнело, и стены большого города на холмах подсвечивались рваными огнями.
Никого.
Он медленно обошёл лошадей, напряжённо вслушиваясь, затем резким движением обнажил свой меч и пригнулся. Чужое дыхание даже не сбилось. Может, это душа предателя, которого прокляли в веках? Тихо позвякивали сбруи, когда лошади нагибали шеи, пощипывая траву. Где-то, совсем рядом, пел сверчок. На стенах перекликалась стража. Всё-таки, кроме него и мёртвого тела здесь больше никого не было. Холодок пробежал по спине дозорного, но усилием воли он набросил на свой страх удила. Всему в мире имеется объяснение. Небо не падает на землю, стало быть, он разгадает эту загадку здесь и сейчас.
Вложив меч в ножны, Тюми с досадой вспомнил, что, занимаясь поисками невидимки, он не удосужился досмотреть лошадь павшего рыцаря. Дёрнув щекой, он подошёл к рысаку непонятной масти. Вокруг его шеи был намотан объёмный узел из каких-то плащей, тряпок и ещё непонятно чего. Чиркнув огнивом, дозорный рискнул зажечь масляный фонарик, притороченный к седлу своего скакуна. После чего, осторожно, чтобы не испугать животное светом, снова приблизился к нему.
Дозорному пришла в голову мысль, что убитый мог оказаться вором, укравшим нечто ценное, но не сумевшим уйти от погони живым. Тюми ещё раз осмотрел труп. Да нет. Крепкие руки с характерным следом от рукояти меча на ладони – этот человек привык воевать, а не красть. Благородные черты, не присущие подлецу, которых дозорный навидался за свою жизнь с лихвой. Рыцаря и в рванье опознаешь, а собаку хоть золотым гребнем расчеши – волком не станет.
Тюми вновь приблизился к рысаку, намереваясь снять всё барахло и увезти на нём тело неизвестного воина в город. По закону лошадь рыцаря принадлежала либо честному победителю, либо тому, кто её нашёл и позаботился о достойном погребении хозяина. А этот человек явно не заслужил того, чтобы быть брошенным на съедение волкам.
Дозорный поднёс нож к узлу, чтобы срезать его с лошади, но внезапно понял, что звук человеческого дыхания прекратился примерно с минуту назад. Причём, исходил он как раз изнутри этого самого узла. Тюми поставил фонарь на землю и лихорадочно размотал тряпки. Когда последний кусок ткани упал в ячмень, дозорный едва удержался от проклятия.
На шее лошади ничком лежал младенец.
Вернее, он был привязан к ней, подобно тому, как обматывают дерево, когда хотят вытащить лодку на берег. Вместе с ним к рысаку был прикреплён меч в ножнах из белой резной кости. Ребёнок не дышал. Оправившись от смятения, Тюми освободил дитя от пут и осторожно встряхнул его. Без толку. Разозлившись одновременно на свою тупость, на лучника, мёртвого рыцаря и всех Вышних, дозорный замотал головой и прошептал: