Сережа Солнышкин – Причал для одиноких душ (страница 2)

«Вот так… – с облегчением подумала она, чувствуя, как его дыхание на ее шее стало глубже, прерывистее. – Да, вот так. Теперь мы вместе».

Ее внезапное движение, этот встречный, робкий, но настойчивый импульс бедрами, застали его врасплох. До этого он чувствовал себя немного… механиком, который с огромной осторожностью пытается починить хрупкий, драгоценный механизм, боясь повредить его грубыми руками.

«Лежит подо мной, как птичка, вся напряглась, дрожит, – думал он, стараясь дышать ровнее, сдерживая свой напор. – Надо бы помягче, полегче… А то кости хрустят, я ведь не легкий, как пушинка… Черт, а сам уже на взводе, как пацан».

И вот это ее ответное движение – оно все перевернуло с ног на голову.

«Она… – с изумлением пронеслось в его голове. – Она не терпит, а… участвует. Ожила!»

Ее ладони, которые до этого лежали на простыне, будто пришитые, вдруг обвили его плечи, притянули с силой, которой он от нее не ожидал. И это был уже не жест нежности, а жест необходимости, полного согласия, даже небольшой, влажной требовательности.

«Вот это да… – мысленно свистнул он, и его собственное тело отозвалось на этот призыв мощной, горячей волной. – А она, оказывается, какая… Настоящая тигрица под этим халатом бухгалтера! Не фарфоровая куколка».

Ее бедра нашли свой ритм – не быстрый, не яростный, а глубокий, размеренный, и он с радостным облегчением уступил ей инициативу, следуя за этим давно забытым, но таким родным тактом. Его собственное тело, скованное вначале страхом сделать больно или показаться неловким, наконец расслабилось. Напряжение ушло, сменившись глубоким, почти первобытным удовлетворением. Теперь это был не просто акт, а тихий, доверительный разговор на языке прикосновений, пота и синхронного дыхания, в котором не было ни одного лишнего слова, но было все понятно.

И тут вновь, как обухом по голове, ее осенило. «Презервативы. Господи, я совсем о них не подумала. Совсем вылетело из головы! Аптеку надо было пройти, стыд и срам! Идиотка беспамятная!» Паника снова, уже в который раз, сжала ее горло ледяной рукой. Но почти сразу же ее сменила странная, ироничная, почти усталая покорность. «Да какой сейчас, к черту, презерватив, в наши-то с ним годы? – с горьковатой, но облегченной усмешкой подумала она. – Мужчина-то с виду здоровый, не мальчик, не шляется, поди. А уж насчет "залететь"…» Мысль эта вызвала не страх, а почти что радостное, дикое облегчение. «Так мне уже сам Господь Бог контрацепцию выдал, почетную и пожизненную. Климакс, милый мой, лучший в мире предохран от нежелательной беременности. Какое счастье, что об этом можно наконец-то не думать!»

Это освобождение – от необходимости быть идеальной, от страха последствий, от груза прошлой, правильной жизни – стало последним ключиком, сорвавшим все замки. Она полностью, без остатка, отдалась ощущениям. Шершавой, как наждак, коже его спины под ее ладонями. Тяжелому, влажному, горячему дыханию у самого уха. Глубокому, размеренному, набухающему движению внутри, которое уже не было неловким, а стало общим делом, общей работой, общим причастием.

Он нашел ее щеку во тьме и коснулся губами. Нежно, почти несмело, и она почувствовала на своей коже солоноватый привкус его пота и моря.

«Хорошая ты,Леночка… Ой, какая хорошая…»

И в этой простой, корявой, запыхавшейся фразе было больше тепла, нежности и настоящей страсти, чем во всех высокопарных признаниях ее прошлой жизни. Она прижалась к нему, к его грубой, пропахшей морем, табаком и мужчиной коже, и почувствовала, как внутри тает, с треском и шипением, последняя, многолетняя льдина одиночества.

Потом они лежали, разметавшись, как после кораблекрушения, и сквозь открытое окно в комнату вплывал влажный, соленый ночной воздух. Витя тяжело, с наслаждением вздохнул, и его рука, лежавшая на ее талии, казалась теперь не грузом, а якорем, удерживающим ее в этой новой, невероятной реальности.

«Знаешь, Леночка… – его голос прозвучал на удивление задумчиво, без привычной хрипотцы, только с легкой усталостью. – Я думал, все. Кончилось. Чувства эти… отсохли, как старый сук на выброшенной на берег лодке. После жены, после всего этого пьяного блуда… Думал, теперь только рыба да стакан. А тут ты. Как бриз свежий.»

Он помолчал, собирая мысли, как ракушки.

«У нас в море,бывало, шторм утихнет, и наступает такая тишина… Редкая, драгоценная. Ни ветра, ни волны. Только небо и вода. И ты в середине этого. Так вот у тебя… внутри такая же тишина. И тепло. Я аж забыл, как это бывает».

Елена Сергеевна прижалась щекой к его плечу, чувствуя под кожей твердую, надежную кость и спокойный, ровный пульс.

«А я думала,что во мне уже ничего нет, кроме отчетов да воспоминаний, которые тоже уже выцвели, – прошептала она, и голос ее был хриплым от пережитых чувств. – А оказалось… есть. И оно не просто дрожит. Оно… поет. Громко».

«Дрожит и поет, говоришь? – он хрипло, с довольным присвистом рассмеялся. – Это ты мои коленки послушай, когда я к тебе  шел – они трепетали, как у юнги в первый штормовой рейс. Я уж думал, палочку придется взять , чтобы не опозориться и до постели-то дойти».

«Врешь, старый моряк, – улыбнулась она в темноте, проводя рукой по его могучей, волосатой груди. – Ты тверже скалы. А вот кровать, к счастью, не скрипнула ни разу. Я уже мысленно завещание писала, представляя, как тетя Люба из-за забора крикнет: "Елена Сергеевна, а у вас там штормовая тревога что ли?"»

«А, наплевать на тетю Любу! – махнул он рукой, и тень от нее промелькнула по потолку, как призрак. – Пусть завидует, старая коза. Ей-богу, я лет на двадцать моложе себя почувствовал. Сердце стучит, кровь играет… Только вот спина, грешным делом, напомнила, что я все-таки не двадцатилетний матрос, а старый морской волк, которому нужен уже не шторм, а хорошая, тихая гавань».

Она рассмеялась, и смех их слился в темноте – ее звонкий, почти девичий, и его, похожий на скрип старой, но добротной палубы.

Ага, понял! Вот вариант в более простом и грубоватом стиле, как у старого моряка:

-–

«А знаешь, что в тебе самое ценное?» – хрипло проговорил он, переворачиваясь на бок. Рука его легла на её живот, шершавая, как наждак. «Ты не требуешь, чтобы я тут изображал циркового медведя – на ходулях стоял или в бубен прыгал».

Он фыркнул, и от его дыхания пахло вином и морем.

«С другими бабами – одни проблемы. То «поцелуй меня там, где я вчера загадала», то «сделай мне как в том фильме». А с тобой… – он хлопнул её по бедру, – всё честно. Как в хорошем порту: пришёл, разгрузился, получил свой стакан рома».

Елена Сергеевна сдержанно улыбнулась: «И много ты портов обошел, капитан?»

«Хех, – он оскалил желтые от табака зубы. – Достаточно, чтобы отличить тихую гавань от штормового рейда. Ты – как родной причал. Пришвартовался, и душа на месте».

Его рука поползла ниже, грубовато, но уверенно.

«У меня – молодость дурацкая, всё норовлю умным словом блеснуть. А у тебя… – он щипнул её за мягкое место, – мудрость, что ли. Которая молча рыбу чистит и знает, когда мужику надо просто рот заткнуть».

«И когда это?» – не удержалась она.

«А вот когда я уже нашёл, куда свой штурвал направить», – беззастенчиво ответил он, накрывая её своим телом, пахнущим солью и потом.

И она поняла, что это – самая честная сделка в её жизни: её тишина и терпение в обмен на его простую, якорную правду. Без философии. Без заморочек. Как в море – есть ветер, есть паруса, а всё остальное – лишнее.

Утром он ушел так же внезапно, как и появился, – без лишних слов, без сантиментов. Но на кухонном столе, рядом с пустой чашкой из-под кофе, лежала не только связка сверкающей, только что пойманной кефали. Рядом с рыбой, будто нечаянно оброненная, лежала старая, отполированная морем и временем ракушка-гребешок, нежно-розовая и теплая, будто вобравшая в себя все утреннее солнце.

Елена Сергеевна взяла ее в руки. Ракушка была гладкой, тяжеловатой. «На память о "тишине", – подумала она с улыбкой, поднося ракушку к уху и слыша в ней далекий, воображаемый шум прибоя. – Или как аванс за будущие, более капитальные работы?» Мысль эта уже не пугала, а лишь вызывала тихое, согревающее изнутри любопытство и предвкушение.

Она собиралась положить ракушку на полку с книгами, но вдруг замерла, разглядывая ее при ярком свете нового утра. Ракушка была не просто нежно-розовой, с перламутровым, переливчатым сиянием внутри. Ее края были слегка неровными, волнистыми, с двумя мягкими, симметричными выступами у основания.

И тут ее осенило. Мозг, тридцать лет тренировавшийся на поиске аналогий и сходств, выдал готовый, совершенно неожиданный ответ.

«Боже мой, – смущенно, почти ахнула она мысленно, и по лицу, шее, да и ниже разлилась горячая, стыдливая волна. – Да она же… Она почти в точности…»

Мысль была такой пикантной, такой откровенно физиологической, что она даже оглянулась на запертую дверь, как будто кто-то мог подглядеть ее крамольное сравнение. Она провела подушечкой большого пальца по гладкой, прохладной, бархатистой внутренней поверхности ракушки, а затем, совсем машинально, коснулась своих собственных, все еще слегка припухших, невероятно чувствительных малых половых губ. Тот же нежный, розовый, почти прозрачный оттенок. Те же мягкие, волнистые, изогнутые контуры. То же скрытое, нежное сияние жизни.